Другая сторона стены - Надежда Черкасская

предков собирался жениться на дочери очень важного польского шляхтича. Отец невесты затребовал вено – большой выкуп, да поставил еще одно условие: до свадьбы непременно стать католиком, иначе – никакой невесты ему не видать. Он очень любил паненку, так что условия выполнил, и в католичество перешел.

– Но как же это… так вот просто взял и перешел? Нет, конечно, я изучала историю и знаю, что, так сказать, во времена оны в тех местах происходило, но мне хотелось бы знать, что творилось в душах людей в тот момент, когда они принимали такие решения?

Яков Мацевич – а именно он рассказывал мне историю своей семьи, сидя за темным деревянным столом, заваленным картами, бумагами с поколенными росписями, книгами и листами с переведенными текстами – задумался и, слегка наклонив голову – совсем как его дочь – ответил:

– Бог знает – никто из них своих впечатлений от случившегося не оставил ни в одном известном мне письме. Но, так или иначе, а мы теперь уже четыреста с лишним лет как католики. Впрочем, жизнь может повернуться по-разному. Кто знает, быть может, кто-то из моих потомков вернется в православие.

Маргариты рядом с нами не было, и мы беседовали вдвоем. Гося отошла проведать мать в спальне – Ядвиге Болеславовне второй день нездоровилось, и Розанов обещал зайти сегодня вечером, а я пришла навестить подругу и заодно постараться чем-нибудь помочь. Но помощь не требовалась – Гося справлялась сама, так что она усадила меня пить чай, которым ее теперь на безвозмездной основе постоянно снабжали Внуковы. Должно быть, до сих пор пытались искупить свою вину, связанную со случаем с чаерезами. К чаю у нее были маковый рулет, который она называла «маковец», и странные, но вкусные (как и все, что готовила Гося) оладьи с сушеными яблоками. Их она отрекомендовала мне как «рацухи». Компанию за чаем мне составлял Яков Иванович, который оказался чрезвычайно интересным собеседником – говорить с ним, как выяснилось, можно было о чем угодно, совершенно не стесняясь.

– Но почему вы сами не вернетесь? – задумчиво спросила я, в глубине души понимая, что знаю ответ.

– На это не так-то легко решиться, – Мацевич покачал головой, – попробуй-ка объяснить это семье, да и оставшимся дальним родственникам. И потом, всю жизнь прожив католиком…словом, не знаю.

– Это и вправду сложно, даже если иметь на то большое и горячее желание. А я, кстати говоря, ни разу не видела православного поляка, – я улыбнулась и развела руками.

– Конечно, не видали, дитя. – Яков Иванович подвинул ближе ко мне вазочку с оладьями и, наклонившись, заговорщически прошептал, – потому что православный поляк – это почти что русский. Только никому об этом не говорите. – он слегка улыбнулся. – Так что, может статься, потомки мои будут православными. Если, конечно, они у меня будут. Януша нет, а Гося… Нет, вы не подумайте, – он замотал головой, – я так люблю ее. Некоторые мужчины огорчаются, если первенцем у них становится девочка, но я свою дочь не променял бы и на десять сыновей. Но после того, что случилось тогда с тем офицером… его звали Николаем…Впрочем, думаю, она вам рассказывала. – он резко замолчал, и на миг мне показалось, что он, такой серьезный и всегда спокойный, сейчас заплачет.

Я подняла на него глаза, и что-то заставило меня задержать взгляд. Как же все-таки это было странно: Мацевич выглядел так молодо, но был отцом такой взрослой дочери. Сколько лет ему было, когда она родилась? Моему батюшке в момент моего рождения было без малого сорок, а матери сравнялось тридцать три. Впрочем, я у своих родителей была последним ребенком – и долгожданной единственной дочерью, а Гося была старшей.

Яков Иванович встал и стал мерить шагами комнату, а потом вдруг подошел ко мне – весь прямой, совершенно негнущийся и высокий, и прошептал:

– Но может быть, когда-то ее сердце оттает, как вы думаете? Вы ведь ее подруга.

– Не знаю, что вам сказать, – вопрос застал меня врасплох. Маргарита была моей подругой, но то, о чем говорил ее отец, было слишком сложно для того, чтобы дать какие-то прогнозы. К тому же, чужая душа – потемки. Да и, признаться честно, я совсем не думала, что она оттает. Разве что произойдет что-то в ее жизни, из-за чего она вдруг на краткий миг встрепенется и, повинуясь какому-то порыву, решит осчастливить кого-нибудь. Но не пожалеет ли она об этом позже?

– Мне нравится Розанов. Он хороший человек. – Яков Иванович снова вернулся на свое место и принялся перекладывать на столе свои бесчисленные иностранные словари.

– Розанов? – сзади послышался голос Маргариты. – Мне показалось, что вы о нем говорили.

– Говорили о том, что он хороший человек, – ответила я, не подавая вида о том, что упоминали мы Анатолия в совсем ином ключе. – Но, кажется, немного опаздывает.

– Все равно придет, раз обещал, – Маргарита устало опустилась рядом со мной на свободный стул. – Ты выпила чаю?

– Выпила в трех видах. Ох уж эти Внуковы – а нам раз привезли и забыли! – усмехнулась я.

– Мне думается, они этот чай возят нам только потому, что до сих пор верят в то, что я дух Сигизмунда Августа вызывала – так уж я их напугала этим. Вернее, не их всех, а Силантия. – Маргарита улыбнулась.

– Силантия запросто можно было этим напугать – он из них самый доверчивый. А Сашка – самый умный, так что его ты только насмешила.

– А почему ж ты короля выбрала, а не, к примеру, Твардовского? – удивился Яков Иванович, – ведь с ним столько жутких баек связано.

– Жутких баек нам и без этого хватает, – внезапно выпалила я. Мацевичи удивленно посмотрели на меня, и я была вынуждена продолжить, не зная, правда, будет ли выглядеть то, что я расскажу, как некая сплетня. Впрочем, зная своих собеседников, я хотя бы была уверена, что слова мои не выйдут за пределы этой комнаты, хоть над столом и не видела белая роза, как у древних римлян.

– Очень уж это все странно, – Маргарита первой заговорила после того, как я закончила рассказ о странном ночном ужасе Катерины. – И я вовсе не о том, что девица лунатила ночью и называла кого-то умершим – это как раз вполне объяснимо. Раз отец ее умер, да и дядька убит, упокой Господи души обоих, о ком же ей говорить, находясь в этом состоянии, как не о них? Да и сказала она, кажется, то, что ее больше всего беспокоит – она осталась одна. Страшно человеку остаться в