Другая сторона стены - Надежда Черкасская

этом мире одному, а уж молодой паненке… Странно для меня другое: ты вот говоришь, что она добралась из Казани до Ишима в одиночестве… Можно любить или ругать Сибирь, но с одним никак не поспоришь – ехать по этим дорогам одной очень непросто. Даже мы, поехав в санях в компании четверых мужчин в сторону леса, совсем недалеко отъехав от города – и то умудрились наткнуться на чаерезов. Можно, конечно, говорить, что жены декабристов до Сибири добрались, а ехали они из Петербурга. И все же… Почти полторы тысячи верст…Я к тому, что девица она, как видно, крепкая – такую навряд ли можно чем-то напугать или сбить с толку, а у вас она только и делает, что падает в обмороки и шатается по ночам.

– И у меня была та же мысль, – я кивнула, двигая к себе чашку с почти остывшим чаем, – но, быть может, она пережила сильное потрясение, узнав о смерти своего дядюшки? Правда, она и не видела его ни разу в жизни, но осознание того, что единственный ее родственник погиб почти перед самым ее приездом, совсем сбило ее с толку.

– А что же о ней говорит ваш батюшка, дитя? – обратился ко мне Яков Иванович.

– Батюшка собирается писать о ней в Сиротский суд Казани. Отправлять ее домой одну никак нельзя, а с опекунством и наследством что-то делать надо. Суд и определит, есть ли у нее где-то хоть какой-то возможный опекун – какой-нибудь дальний кузен или старая троюродная тетка, о которой она не знает. В конечном счете, если не найдутся и они, то, должно быть, отыщут какого-нибудь казанского чиновника или предводителя дворянства и назначат его.

– Так, пожалуй, надо бы поскорее написать, – откликнулся Яков Иванович. – А вот вы, дитя, сказали, что она шла по лестнице, а на руке у нее было батюшкино кольцо, на которое она смотрела накануне вечером. Как так вышло, что она пробралась в его кабинет и что за кольцо такое с огромным камнем – а лежит на видном месте?

– Ох, есть у батюшки моего такая забава, – я улыбнулась, – да вы, наверное, уже слышали об этом – в Пореченске часто об этой его безделице говорят, но чаще всего только собирают сплетни да сочиняют сказки. Кольцо это Катерине приглянулось из-за своей красоты, а Таня – наша горничная – она его считает волшебным. Вот Катерина обратила на него внимание и к тому же Таню напугала. А батюшкин кабинет на ночь не запирается. Иногда, в те дни, когда он бывает не здоров или чувствует большую усталость, он в нем и спит на походной кровати.

– А что, кольцо и вправду волшебное? – заинтересовался Мацевич.

Если бы я знала! История о том, как оно появилось у отца, была полна жутких подробностей, объяснить значение и происхождение которых родитель мой никак не мог. Что если рассказать об этом Якову Ивановичу? Несколько секунд он и Маргарита выжидающе глядели на меня, после чего я все-таки решилась, мысленно попросив у батюшки прощения.

– Насчет волшебства ничего сказать не могу, но то, что в нем есть странность – это совершенно определенно. Я расскажу вам эту историю, но с условием, что за пределы этих стен она не выйдет, поскольку мой отец редко кому поверяет эту тайну. Из всего его окружения знаем ее только я, Михаил, Ваня и Розанов. Да еще, пожалуй, священник – отец Евстафий и его сын Гавриил, которого лечил Маховский. Они как-то были у нас, засиделись – и отец открыл, так сказать, душу. Мне кажется, вам он бы тоже рассказал, если бы вы могли сойтись поближе, но…

– Я, к сожалению, знаю вашего батюшку не так близко, как хотелось бы. – Яков Иванович кивнул, – А потому не могу сказать, был бы он против нашего разговора или же нет. Но если вы думаете, что он не обидится, то мы с Госей с большим интересом послушаем вас, дитя.

И я рассказала им все, что помнила: все, что вспоминал отец о той страшной ночи в особняке, погруженном в запустение и беспроглядный мрак. О гаченой[3]дороге, затерянной среди болот, о странном хозяине дома, о тусклом свете из его кабинета, о том, как отец мой чувствовал жуткую тошноту. И о том, как отъезжая от дома, он и его сослуживцы, обернувшись, были ослеплены заревом пожара.

Маргарита сидела, не двигаясь, словно скованная ужасом. Единственное движение, которое она сделала, слушая мой рассказ – протянула руку, чтобы накрыть мою ладонь своей. Яков Иванович же встал и заходил по комнате туда и обратно, словно силясь что-то вспомнить.

Когда мой рассказ был окончен, он сел. Пламя одной из свечей, стоявших на столе в бронзовом подсвечнике, покачнулось от его резкого движения и едва не погасло, но удержалось.

– Где же это все происходило – отец вам не сказал? – спросил Мацевич, глядя мне в глаза.

– Батюшка не знал точного места – их отряд заблудился, и после того, как все случилось, они еще очень долго плутали, пока не набрели на жилища людей. Но было это, кажется, где-то на Холмщине, в самом Холмском уезде. Вы ведь не оттуда?

– Не слишком далеко от нас, и даже, я бы сказал, близко, не так ли, Гося? – задумчиво ответил Яков Иванович и вдруг, серьезно посмотрев на меня, сказал: – Я помню одну историю из детства, как раз времен восстания. Непростые это были дни, когда нашим революционерам снова захотелось вернуть к жизни Речь Посполитую, только чем все закончилось… Ну да речь не о том… В тот раз, как часто бывает во время подобных восстаний, некоторые семьи поступали следующим образом: один сын оставался дома и был лоялистом, второй – уходил в леса, на восстание. Мы с братом были еще слишком малы для всех этих дел, да и отец мой отправил, с позволения сказать, в пекло всех, кто предлагал ему вступить в ряды восставших. Он был человек мирный, мой батюшка, и крови не хотел ничьей. «Разве что вдруг какой-то волшебник как-нибудь повернет время вспять и уберет в прошлом веке с трона Понятовского – тогда уж пожалуйте, берите свою независимость, только не поперхнитесь. Но ежели за это надо положить христианские души – я в этом участвовать не намерен. Сами кого только не выбирали[4]: и Валуа, и Батория, и Вазов, и даже Веттинов. Романов-то чем не удружил?». Так он говорил. Меж тем, я помню вот какую историю – ходила она по всей Польше и по