Другая сторона стены - Надежда Черкасская

[4]Имеется в виду выборная монархия, существовавшая в Речи Посполитой с 1572 года.

[5]Ликантроп – волк-оборотень, вервольф, человек-волк, в славянской традиции называется волколаком.

[6]Закон суров, но это закон (лат.).

[7]Ишутинский кружок – революционное общество, созданное в 1863 г. Н.А. Ишутиным. Целью общества была подготовка крестьянской революции с помощью интеллигенции.

"Всё в обители Приама возвещало брачный час"*

*В.А. Жуковский, "Кассандра"

В конце февраля, даже в те дни, когда по небу все еще носятся холодные белые ветры, и когда нет ни малейшего намека на скорое приближение весны, в воздухе едва уловимо угадывается что-то новое – легкая нота нездешней, странной свежести, которая появляется на несколько мгновений, а потом ускользает, и так продолжается до самого конца зимы.

Я же ждала лета – июня. Тепла, длинных дней, начинавшихся ранними розовыми рассветами и кончавшихся золотыми закатами всего лишь за час до наступления полуночи.

Гимназией та школа, в которой я училась, стала совсем недавно, и я не успела застать этого счастливого момента во время своего обучения. Не то чтобы трехклассная школа с приготовительным классом была великим учебным заведением, но это все же было куда лучше, чем просиживать дни дома в одиночестве, поскольку к тому времени, как школа открылась, моя матушка уже покинула пределы Сибири. В школе, в учреждении которой мой батюшка сыграл не последнюю роль, учили бесплатно, и просвещаться туда шли не только девицы вроде меня – дочери чиновников, которых часто привозили из соседних маленьких городков и селений, но и мещанки, дочери священников и даже солдат, крестьян, и, конечно же, купцов. Дарья Артамонова сидела позади меня и уроки математики просиживала с совершенно постным лицом, зато загоралась на словесности, в чем мы с ней совершенно совпадали. Еще я иногда любила естествознание или географию, ну а уж по истории совершенно сходила с ума. Иностранные языки меня также прельщали, но из всех возможных у нас прижился только французский, который, хоть и давался мне, но усваивался без особого удовольствия. Мне хотелось изучения чего-то более загадочного – к примеру, латыни, а французский казался обыденностью, впрочем, как и введенный позднее в гимназии немецкий. В этом смысле я завидовала Розанову, который, наверное, на латыни мог даже видеть сны. Я же знала ее лишь настолько, насколько это позволяло изучение словаря из отцовской библиотеки.

Однако в гимназии у нас был хороший учитель истории – еще довольно молодой человек, он окончил университет в Петербурге, и никто не знал толком, как его занесло в наши края. Некоторые девицы выбрали его себе в объекты первой, так сказать, привязанности, но, конечно, дальше восхищенных взглядов дело не заходило, а мне он сам по себе казался довольно нудным, хотя и интересно объяснял. Так вот, он очень любил распространяться о погоде и рассказывал нам о том, что наблюдать за погодой в России начали при царе Алексее Михайловиче. Из Италии привезли ртутную тарелку – барометр – изобретение итальянца с длинным непроизносимым именем Эванджелиста Торричелли, а потом стали вести записи о том, как менялась погода.

Метеорологические наблюдения в Сибири случились позже – во время Великой Северной экспедиции, правда, постоянными они стали не везде, и даже в наше время в Омске не было архивов о погоде.

В наш прогрессивный девятнадцатый век мы все еще не стеснялись нет-нет, да и вспомнить народные приметы, которые, кажется, почти никогда не обманывали. Если растрепанные воробьи начинали купаться в песке, то вскоре обязательно начинался дождь. Если кошка прячет нос в пушистых лапах, то тоже жди непогоды – какого-нибудь бурана или метели – словом, любого спутника холодов и зимы. Ну а если в Мефодиев день начинался дождь, то идти ему сорок дней. Некоторые, правда, утверждали, что это будет в том случае, если дождь пойдет на Ивана Купалу, но я за свою жизнь ни разу не застала столь затяжного летнего дождя.

У нас всеми погодными приметами ведала Варя – она любила, стоя на кухне, подбоченясь и слегка теребя фартук, уставившись куда-то в потолок, вещать об этих приметах в те минуты, когда ждала, чтобы снять с чугунной английской плиты готовое блюдо.

– У нас с Татьяной батюшка шибко коленом маялся. Ушиб он его один раз, так с тех пор все на погоду и болело. Заболит летом – значит, дождь пойдет. Зимой – то к тому, что похолодает. А эта примета, что на Мефодия или на Купалу – тут ваша правда. На моей памяти ни разу такого не бывало. А ну, представьте себе! Целых сорок дней дождя – вся картошка сгниет! Тетка моя однажды видела такое – говорит, что у одной ее соседки дом съехал и едва в погреб не провалился.

Потом она стала помешивать в большой медной миске икряник, который решила подать к обеду.

– Это для нашей казанской барышни – силы восстановить. Больно они уж расхворались тут у нас – то одно, то другое. Сегодня вот кашель их одолел, так я Таню отправила к ней, чтобы отнесла горячее молоко с медом и маслом.

Было время обеда, и ни отца, ни Вани, ни Михаила не было. В доме стояла непривычная тишина – в последнее время по комнатам все время кто-то ходил, вел какие-то беседы, смеялся и тому подобное. Что ж, Катерина с утра уже успела разболеться – это было не слишком-то удачно, учитывая, что Ваня наверняка собирался объявить об их помолвке. Но поскольку я бессовестно подслушала их разговор, беседу о матримониальных планах моего брата я заводить не собиралась, и пообещала Михаилу, что буду ждать той минуты, когда Ваня обо всем объявит сам. Ну а если Катерина умудрилась простудиться, не выходя из дома, то вряд ли объявление состоится сегодня.

– Я уж Тане сказала, мол, ты барышне предложи доктора позвать. Правда, Анатолия Степановича нынче нет, а вместо него… ну, сами знаете, Ян Казимир этот, который нынче заделался Иваном Адамовичем. Он, я слышала, завтра уже уезжает в Тару, так может, напоследок бы зашел, посмотрел Катерину Аполлоновну. Но Таня говорит, она ни в какую – как услышала его имя, то чуть не в плач ударилась. «Нет», – говорит, – «Не подпускайте ко мне этого человека!». Таня, а вы знаете, она у нас из пугливых, и та уже его бояться перестала – знает, что плохого от него никто не видел – говорит ей, мол, ничего с нем