Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Понадеявшись на то, что никто не умер, я толкнула входную дверь и оказалась в прихожей, до которой долетали знакомые голоса.

– Вы уж смотрите, ухаживайте за ним там так же, как и здесь, – говорила кому-то Маргарита, – Он всем нам здесь полюбился, и нелегко будет его отпускать.

– Да уж, не чета хозяину, – насмешливо отвечал Ян Казимир. Очевидно, он приехал попрощаться перед отъездом, а предметом беседы был, конечно же, Мауриций.

– Что ж, к хозяину мы тоже привыкли, но вы-то сами позаботитесь о себе, а вот он – сущий ребенок в теле кота.

– Обязательно пишите мне, и о нем тоже. – вмешался Розанов, – иначе нам придется отправить кого-нибудь из чиновников проверять вас на месте. И молите Бога, чтобы это был не какой-нибудь Быстряев, иначе он заговорит вас до смерти.

Тут я решила, что пора бы открыть свое присутствие и вошла в гостиную. На миг воцарилось молчание, однако, вскоре одновременно трое: Маргарита, Розанов и Мауриций, нарушили тишину. В состоянии жены Лота остался лишь Ян Казимир, но и он вскоре ожил.

– Софья Николаевна, дорогая! – Розанов в свойственной ему манере и с невероятной скоростью подлетел ко мне и поцеловал руку. Мауриций издал целый набор разных кошачьих звуков, а Гося улыбнулась и подошла ближе, чтобы поприветствовать.

– Вот уж не думал, что и вы придете меня провожать, – Ян Казимир иронично улыбнулся, – Теперь, пожалуй, ехать можно со спокойной душой.

– Признаться, я не думала, что попаду сюда в эту самую минуту, но все же рада, что застала вас и Мауриция. Кто знает, когда мы теперь увидимся.

– И увидимся ли вообще, – закончил Маховский. – Впрочем, и вправду, кто знает…

Он улыбался, но в его зеленых глазах я вдруг вместо вызова и дерзости увидела много чего: и сожаление, и грусть, и – впервые – уловила то, в чем он мне признался, но на что я никак не могла ответить взаимностью.

– Так или иначе, я верю в то, что рано или поздно все в вашей жизни наладится. Сложно сказать, свидимся ли…

– Кто знает… – повторил Ян Казимир, наклоняясь и целуя мне руку. Мауриций, удобно вцепившийся в рукав его сюртука, возмущенно заурчал.

– И ты, друг, будь счастлив и накормлен, – я погладила кота по голове, от чего он, как всегда, зажмурил глаза и замурлыкал. – И гляди в оба за своим хозяином.

– Ну что ж… – Розанов подошел к Маховскому и оглядел его с головы до ног, – инструменты, склянки и колбы, запас микстур, пустая амбарная книга?

– Уж книгой-то, надеюсь, обеспечат на месте, – усмехнулся Ян Казимир, показывая на стоящую возле кресла дорожную докторскую сумку коричневой кожи – почти такую же, как у самого Розанова. – Буду верить, что и остальное у них имеется. Все же это они меня к себе зовут, а не я к ним напросился. Вот револьвер бы еще в дорогу с собой какой-нибудь… Кольт, к примеру – прекрасно бы было. «Номер два» или «Драгун»… – он рассеянно смотрел на свою сумку, так и не отводя от нее взгляда и бормоча про кольты. – А вам известно, что Сэмюэль Кольт как-то приезжал к Николаю I? Мне кто-то рассказывал – было это вот за какие-то три месяца до смерти императора. Меня все занимала эта встреча почему-то. Интересно, о чем же еще они говорили, кроме пистолетов?

– К сожалению, с оружием не выйдет, – тихо сказал стоявший за его спиной Розанов, – к тому же…

– Знаю, мне не полагается, – торопливо пробормотал Ян Казимир и повернулся к нам, рассеянно улыбаясь. – Ничего, доберусь и так – где наше не пропадало, как у вас часто говорят. Ехать бы, пожалуй, что уже и надо. Только вот Гавриила что-то все еще нет.

О Гаврииле я и забыла, а ведь они с Маховским сдружились, пока искали корни и первопричину болезни. Вот еще одна забавная и странная связь, которая зародилась в нашем городе – и где такое видано, чтобы сын православного священника дружил с польским повстанцем. Впрочем, чего я уже только не видела. Чего только стоит Быстряев, разорявшийся о том, что все польские женщины колдуньи и влюбившийся в Маргариту.

– Ну что ж…спасибо вашему дому, как говорится… – Ян Казимир прижал руку к сердцу, а я подумала о том, что он как-то серьезно понабрался русских пословиц. – Благо хоть уезжаю не совсем рано утром – вот уж что терпеть не могу, так это дорогу ни свет, ни заря. А еще когда холодно, и мороз проникает в самое нутро, и сидишь при лампе или лучине, содрогаясь и думая о том, что черт с ним – никуда не поедешь, и пусть делают с тобой что хотят, хоть вешают. Будет потом польза – какие-нибудь разбойники сделают руку славы и будут веселиться, как им вздумается[1].

Ян Казимир кивнул нам, набросил на себя шубу, умудряясь как-то так перехватывать кота, чтобы не согнать его на пол, а потом поднял сумку, потом еще одну, стоявшую невдалеке и какой-то бумажный сверток и зашуршал со всем своим скарбом в сторону прихожей. Мы все гуськом потянулись за ним – странная процессия, если, конечно, вдумываться во все происходящее.

У ворот постояли недолго – в экипаж были заброшены сумки Маховского, а сам он повернулся к нам.

– Что ж…мы с Маурицием всем вам благодарны. За то, что закрывали глаза – или не закрывали, но все же терпели. Кот вел себя прекрасно, но вот хозяин не всегда, а вы…

– Это ничего, – Розанов потрепал его по плечу, – это ничего… – повторил он и осекся, будто ему было непросто говорить. Редкий случай, когда такой человек, как Анатолий, часто болтавший без умолку, не находил каких-то слов для прощания. – Я к вам привязался.

Гося к Маховскому привязана не была, но и она нашла для него слова, пожелав, чтобы поскорее все грехи Яна Казимира были смыты его добрыми делами.

– Тогда, возможно, вы вернетесь домой. Как бы там ни было, каждый мечтает снова увидеть дом. Постойте-ка… – она вдруг встрепенулась, наклонила голову, словно маленький соловей, сверкнула черными глазами на белом лице, – вернемся в дом?

Мы переглянулись, Розанов постучал по облучку и сделал знак очнувшемуся от дремы извозчику, мол, мы скоро возвратимся, и мы все послушно зашли в дом. Маргарита уже была там – она бросила шубу прямо на канапе и теперь устраивалась за розановским пианино, который я почти не замечала, потому что мне на нем никто не играл.