Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Итак, дом наш вскоре должен был опустеть, и потому я, конечно же, волновалась за отца. Мог ли он подумать, будучи молодым, что жена покинет его, а из четверых детей никто не останется с ним. В голове у меня вдруг мелькнула мысль о том, что стоит сказать об этом Михаилу – быть может, он подумает, да и согласится остаться здесь?

Катерина лежала в постели – в белом кружевном капоте и почему-то тонкой пуховой шали на плечах. Она слабо улыбнулась мне, когда я просунула голову в дверной проем и жестом пригласила войти.

– Ах, Sophie, ma chère! – воскликнула она, протягивая мне руку и приподнимаясь в постели. Я постаралась сдержать смех – так меня в последний раз называл кто-то из моих гимназических подруг. Что ж, в четырнадцать или пятнадцать лет меня это забавляло, но в наших краях такие обращения были редки.

– Что же это вы, Катерина Аполлоновна, умудрились занемочь, носу не показывая из дома? – спросила я, присаживаясь на край постели. Она махнула рукой, показывая, что, мол, все скоро пройдет.

– Даже и не знаю… – она пожала плечами, – открыла ночью окно, чтобы подышать воздухом – вы ведь знаете, у вас так натоплено, и я с трудом это переношу. И вот так и случилось…Но жара нет, точнее, он был, но теперь прошел, и я, пожалуй, завтра буду вполне себе здорова.

В моей голове вдруг настолько настойчиво и громко зазвучал голос Леонтия Внукова, который говорил, что худощавая и болезненная на вид Дарья не сможет донести пьяного Сашку до дома, что я пропустила следующую реплику Катерины. Она, правда, выглядела куда здоровее купеческой дочки, но, в отличие от Дарьи, которая поражала своей подвижностью, сваливалась в постель от каждого ветерка. Интересно, если мой брат решит употребить горячительное сверх меры, поможет ли ему Катерина добраться до экипажа?

– Что же это вы отказались звать доктора? – спросила я. – Ничего страшного он вам не сделает, хотя я понимаю ваши опасения.

– И не говорите мне об этом человеке, – взвилась Катерина, – я с такими предателями никакого дела иметь не хочу.

– Да вы ведь и не видали его ни разу за все время, что находитесь здесь, – почему-то мне захотелось засмеяться, но я сдержалась и лишь слегка улыбнулась. – И потом, имеет ли значение личность доктора в минуты тяжелых недомоганий. А если бы вы умирали, то что, и тогда оставили бы себя без его помощи?

– Мне помощь таких людей не нужна, – уперлась Катерина, скрестив руки на груди.

– Что ж, должно быть, ваш батюшка был большой государственник и ко всем повстанцам относился так же, как и вы, – откликнулась я.

– А вы разве не такая же? – спросила Катерина. – И не боитесь вести беседы с этим человеком?

– О, я такая же, поверьте, – я махнула рукой, – но я верю в то, что некоторые люди способны осознать свои ошибки и раскаяться. Думаю, что такие случаи редки, и все же они есть. Но, так или иначе, а Маховский завтра уезжает в Тару, и вы можете больше не бояться того, что мы позовем его к вам. Правда, теперь допроситься доктора станет сложнее, потому как Анатолий останется один. Иногда ему будет помогать Маргарита, но сама она не врач. Что ж, – я встала, поправив юбки, не буду утомлять вас своими разговорами, и пойду помогать Варе в кухне.

– О, вы, Софья Николаевна, слишком добры к прислуге, – вдруг промолвила Катерина, – того и гляди они сядут к вам на шею. Там, откуда я родом, такого обхождения нет. Сегодня вы с ними добры, а завтра они решат, что они с вами равны – тогда-то и жди беды.

– Разве человеческое отношение означает, что прислуга станет мною командовать? – удивилась я. – У нас каждый осознает свое место, но это не значит, что один должен унижать другого.

– Все начинается с малого, – загадочно произнесла Катерина, – сначала вы им – доброе отношение, а потом оказывается, что вас никто и слушать не желает. Впрочем, вам решать, как поступать со своей прислугой.

Я кивнула и заторопилась прочь из комнаты. Разговор этот оставил гнетущее впечатление в моей душе, однако, я решила, что то были отголоски правил, в которых воспитали Катерину.

***

Выходя следующим утром из дома, я совершенно не подумала о том, что могу встретить Яна Казимира, но все же так вышло, что встретила. Я шла к дому Розанова, надеясь застать его там, чтобы допроситься каких-нибудь микстур для Катерины. По правде, я не то чтобы была доброй самаритянкой – и сама это прекрасно понимала – из дома мне хотелось ускользнуть, дабы не просиживать целые часы за беседой с нашей гостьей. Вся мужская часть обитателей нашего дома удалилась в управу – мне казалось, что и Ваня уже в ней поселился, при том, что он, в общем-то, не состоял там на службе – и, проснувшись утром, я осознала, что проведу этот день с Катериниными рассказами о Казанской гимназии, Италии, об ее отце и о том, как весь дом ее в Казани был уставлен альбомами и предметами искусства. Что говорить, порассказать она могла о многом, и часто это было и вправду интересно, однако, отчего-то мне было сложно находиться рядом с ней. И когда Ваня собирался обо всем рассказать отцу? Иногда я боялась проболтаться о том, что подслушала и сдерживала себя в последний момент, надеясь, что эту тайну мой брат продержит недолго. Впрочем, на завтра у нас в доме намечался ужин, на который должны были прибыть полицейские чины из близлежащих мест. Я справедливо полагала, что в такой приподнятой обстановке и будет объявлено о том, что Амур посетил наш дом во второй раз, будто ему было намазано медом.

Моя небольшая неприязнь к Катерине все же мучила меня – я понимала, что если уж мой брат собрался жениться на ней, то так или иначе она будет присутствовать в моей жизни, и с этим следовало смириться. Понять причину этой самой неприязни было непросто, а потому я решила, что она кроется в том, что я просто впадаю в дурацкую ревность, от которой непременно надо избавляться.

Все эти размышления, в которые я погрузилась, идя к дому Анатолия, были в одно мгновение прерваны. Возле дома доктора стоял неизвестный экипаж, на облучке дремал какой-то неизвестный мне извозчик, а в самом доме,