Другая сторона стены - Надежда Черкасская

и поступила с женой старшего брата – сварливой белобрысой бабой, которая взяла братца в оборот. К тому же, были еще в Пореченске старожилы, которые видели, как однажды две девицы повздорили. Так что, как пить дать, убийцей была Софья.

В городе, впрочем, мнения разнились. Старики Внуковы, да еще две старухи – Варвара и Татьяна, которые когда-то работали в доме исправника, свято чтили память исчезнувшей девицы и ее жениха. А однажды старшая старуха – Варвара, которая казалась Ларисе жутко зловредной, пришла в дом Кологривова в тот момент, когда Лариса там околачивалась, накричала на нее и прогнала. Нечего, мол, тебе в барышнином доме делать.

А Ларисе было что – уже давно она слышала истории о том, что в доме запрятаны сокровища. Говорили, что у старого земского исправника Кологривова было множество таинственных вещей, среди которых были и драгоценности, и все они обладали какими-то волшебными свойствами. После того, как исправник вместе с сыном уехал из Пореченска, оказалось, что коллекцию свою старик бросил, однако, местные жители – те, кто был вхож в дом, свидетельствовали о том, что некоторые из драгоценностей пропали.

Чего тут думать – те, кто были вхожи, сами и растащили.

На старуху Варвару Лариса затаила обиду. Погляди-ка, думает, что выбилась в люди, раз вышла по молодости замуж за какого-то мелкого купчишку. И с чего она решила, что может запрещать ходить в дом? Видать, она драгоценности и припрятала. Или вон священник – он в юности тоже с Софьей дружил.

Впрочем, наезжали в Пореченск еще подозрительные люди – все то у Внуковых, то у Варвары с Татьяной останавливались, то у того же священника. Странная пожилая парочка: черноволосая старуха (впрочем, старухой ее назвать даже у Ларисы язык не поворачивался), глядевшая, как какая-то барыня – то ли княгиня, то ли еще кто – вся прямая, худая, как жердь, бледная, в черном платье с высоким кружевным воротом. Длинные красивые пальцы унизаны кольцами с большими камнями, на шее – медальон со святым ликом. С нею старик – еще очень бодрый, темноволосый с проседью, с красивыми закрученными усами, глядел так, будто вышел из книжки «Война и мир», и был очень хорошо одет. Лариса почему-то решила, что они муж и жена, а однажды, подобравшись к дому отца Гавриила, встала под окном и подслушала, как они говорят со священником о тех самых сокровищах и о каком-то кольце с изумрудом, которое старый исправник оставил дочери. Кольцо, очевидно, было очень ценным, потому что о нем они говорили совсем тихим шепотом, а еще Лариса, заглянувшая в окно, видела, как старуха Татьяна постоянно крестится, говоря о нем. Кольцо манило неизвестным призрачным блеском, хоть Лариса его и не видела, а только представляла.

Прошло много лет, и вот, она уже не девчонка, которая от скуки слоняется по Пореченску, а местная комиссарша. Даже замуж выйти успела – положила глаз на симпатичного соседского парня – Петьку Болотова. Он был слишком тихим и скромным, и она ему почему-то нравилась. Должно быть, своей уверенностью или чем-то еще. Правда, в семнадцатом году, когда она родила ребенка, он умудрился его отнести к отцу Гавриилу и покрестить. Она взбесилась тогда, но дело уже было сделано.

А вот про сокровища в доме Кологривовых она помнила. Вернее, вспомнила, когда получила в Пореченске почти полную власть – могла делать все что угодно, и даже, если очень захотеть, расстрелять кого хочешь – и никто ничего ей за это уже не сделает. Время такое наступило – экспроприация экспроприаторов.

***

Дверь, ведущая в сени, отворилась, и в кухню ввалилась высокая, к старости погрузневшая фигура младшего Внукова. В седой бороде еще мелькала светлая рыжина, а большие голубые глаза смотрели почти так же, как и тогда, пятьдесят с лишним лет назад. Он отдышался, осенил себя крестом и подошел, склонив голову.

– Благослови, батюшка.

– Благословляю.

Отец Гавриил перекрестил его и жестом пригласил сесть. Внуков встряхнул полы собольей шубы и примостился на добротном деревянном табурете.

– Ну и чего же ты, Гавриил Евстафьевич, решил? – выдохнув, спросил он. – Времени мало, но еще остается. Собирай всех, собирайся сам – и поедем. Здесь жизни не будет – ни тебе, ни мне. Вон что творится. Я уж и так до последнего высидел, сыновья с внуками, слава Богу, выбраться из Омска успели и теперь в Китае. И мы туда же поедем. Дарья моя согласилась тебя подождать по старой дружбе. Варвару с Татьяной зовем – те отпираются. Упрямые старухи, – он усмехнулся, – но их-то не тронут – они трудовой элемент.

– А мы с тобой, что же, не трудовой? – спросил отец Гавриил, глядя в окно.

– Да куда там! Наивный ты какой! Мы с тобой трудовым элементом никак не считаемся. И наплевать, что всю жизнь работали – каждый по-своему.

– А как же люди, прихожане… – тихо спросил священник. Внуков вскинулся:

– Ты за них не беспокойся! Среди ста прихожан обязательно найдется один, который тебя к стенке и поставит. К тому же, Лариска совсем с ума сошла. Боюсь я за тебя, Гавриил. Ехать надо. Вспомни, как мы в детстве все дружили. Я, ты, братья мои, Софьюшка… Родная наша…

Всегда уверенный и громкий голос Внукова дрогнул и затих. Он положил руку на левое колено и стал нервно теребить в этом месте штанину – почему-то это движение его в последнее время успокаивало.

– А что если она вернется? – отец Гавриил повернулся к Внукову и посмотрел ему в глаза. – Что если они оба все-таки живы?

– Столько лет прошло! – Внуков, смотревший в одну точку, вздрогнул, – столько лет! Погляди на нас – мы уже старики, еще немного и… Едем, отец Гавриил! Надо ехать.

– На какие же деньги мы поедем? Там ведь и паспортные книжки поддельные нужны, и еще много всего. У тебя уже все отобрали и поделили, а у меня и так особенно припрятано не было. Лица у нас с тобой больно характерные, да и говорим так, что сразу все поймут – без подделок никак.

– А ты об этом не думай. Нам только до Китая добраться – и кончено! – Внуков стукнул кулаком по столу. – Убираться надо, пока Болотова снова из леса не вылезла… А средства имеются…

Он сунул руку во внутренний карман своего соболя, и через секунду на столе полыхнуло красным – десятки ярких кровавых капель искрились и блестели, и сияние их било в глаза отцу Гавриилу так, что они сразу заболели. Золото потемнело, а