Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Уж не ревнуешь ли ты? – Ваня засмеялся, прикрыв глаза, погладил меня по руке. – Рано или поздно я все же женюсь – без этого ведь никак. Были бы живы Ника и Саша – давно бы были женаты, Ника уж точно.

– Нуу, Ника… – протянула я и вдруг почувствовала, как к горлу подкатил комок слез, которые я сдержала, и от этого тут же сделалось невыносимо больно, а больше я ничего произнести не смогла, и Ваня это заметил. Он встал со своего кресла, сел передо мной прямо на пол и взял меня за руки.

– Ну что… – прошептал он с грустной улыбкой. – Мы об этом почти никогда не говорили, не знаю, почему. Потому что отец старался молчать, чтобы не травить себе душу, потому что матушка уехала, и Бог знает, вернется ли насовсем. Но их и вправду нет больше, да ты ведь и помнишь их не очень хорошо, а все же… Теперь я один у тебя остался – не лучший из братьев, но все же.

– Дурак, – я насупилась и потрепала его по светлым волосам, – Все мои братья – самые лучшие. – Но я-то ведь говорила совсем не о том, а о…

– Катерине, – он снова мечтательно улыбнулся, – Что ж, я пока думаю…

– Но ты так мало ее знаешь… – промолвила я.

– И ты не так долго знала Михаила, когда он попросил твоей руки. Всего лишь месяц, так ведь? На мой взгляд, долго он тянул, – Ваня усмехнулся, – Разве что боялся, что ты откажешь. А все же, мне кажется, он за три дня… да что там…за один день понял, что без тебя жить не сможет.

– А мне теперь думается, что и я при первом взгляде на него все поняла. – тихо ответила я. – Поняла, что ни минуты не хочу жить в этом мире без него.

***

Через час мы ужинали в столовой. Батюшка позвал Михаила – жених мой приехал сквозь жуткий мороз, улыбающийся и счастливый оттого, что нам предстоял веселый вечер. Спустилась к ужину и Катерина – кажется, вконец оправившаяся после истории с пожаром, от которого уже и на стенах дома не осталось и следа. Она была в пышном платье с оборками и красивым фестоном по низу корсета, дивный цвет ее наряда напоминал зеленую волну с какой-нибудь марины.

Ваня, конечно, обхаживал гостью, как мог, а отец, кажется, был всем доволен. Мы с Михаилом в самом начале ужина увлеклись друг другом настолько, что почти и не слышали того, о чем говорили остальные.

– Что если я завтра приеду поработать над портретом? – спросил Ангел. – Метель, кажется, успокаивается, и можно было бы днем проехаться в санях, а после порисовать. Завтра ведь воскресенье, и после церкви мы будем свободны. Кстати говоря, как себя чувствует Гавриил?

– Для рисования и прогулок с тобой я всегда свобода. А вот Гавриил…Не очень-то он доволен отъездом Маховского, как выяснилось, – я пожала плечами, – они сдружились за то время, что Ян Казимир ставил над парнем свои врачебные опыты, а Гавриил у нас любит всякого рода чудаков. Отец Евстафий сказал, что он распереживался, мол, что-то там с ним в Таре будет, как его народ примет? Словом, жалостлив наш русский народ, как и всегда, даже к бунтовщикам.

– Ты, помнится, говорила, что Маховский в последнее время многое осознал. – задумчиво произнес Михаил.

– Говорила и надеюсь, что это так и есть, хотя раньше, наверное, не стала бы доверять таким откровениям. Но вот почему-то хочется мне верить в открытую честную душу, даже если она и принадлежит бунтовщику. И верить в то, что каждый способен исправиться. Впрочем, я, в отличие от Гавриила, рада, что он уезжает.

– Я тоже, – Михаил усмехнулся. – Понятное дело, почему.

– О чем это вы говорите? – до нас донесся голос батюшки, и пришлось вспомнить о существовании остальных. Катерина запивала красным вином бургоньон[5], Ваня о чем-то жужжал у нее над ухом, а мягкие желтые огоньки свечей трепетали над хрусталем и фарфором.

– О том, что Розанову теперь одному придется справляться со всем городом и деревнями, – ответил Михаил, – раз уж вы решили отправить Маховского в Тару.

– Что поделаешь! – отец развел руками, – помогать людям надо – ведь город большой, а доктора пока нет. Преступник он не то чтобы злостный, а врач, как мне думается, неплохой.

– Он говорит, что за то время, что он здесь находился, в нем многое переменилось, – ответила я.

– А ты, я вижу, вела с ним задушевные беседы? – удивился отец, засмеявшись. – И когда же Бенкендорф в юбке успел наставить человека на путь истинный?

– О, поверьте, – в наш разговор вдруг вмешалась Катерина, – все эти повстанцы, инсургенты – один Бог ведает, как их еще зовут… Эти люди, особенно поляки, никогда и ни при каких обстоятельствах своих взглядов не меняют.

– Но вы ведь ни разу не видели Маховского, – я пожала плечами, – Не хочу его защищать – он не то чтобы во всех отношениях приятный человек. Вспыльчивый и довольно странный, но не подлый. К тому же, он на моих глазах переживал перемену в сознании – нашел у Розанова какие-то списки со зверствами повстанцев, – я не знала, стоит ли говорить об этом вслух, но слова вдруг отчего-то вырвались сами и уже были сказаны. Впрочем, это никак не порочило Маховского в глазах присутствующих, напротив – отец был рад такое услышать.

– И что же он вам сказал? – серьезно спросила Катерина.

– Что никакая свобода не стоит такой крови. Даже та свобода, которую ждут веками. Думается мне, в его душе действительно случился переворот.

– Так в точности и сказал? – удивленно переспросила она, качая головой.

Да что же ее так удивило?

– Да, именно так. Мне думается, что и его довольно покорный отъезд в Тару тому подтверждение – собирается он туда, судя по всему, с легким сердцем. К тому же, он нашел общий язык и с Розановым. А он, с позволения сказать, еще один Бенкендорф, правда, в штанах.

– Что ж! – отец слегка хлопнул ладонью по столу, – А все-таки иногда ссылка исправляет человека! Что, впрочем, случается не так уж чтобы часто, а все же один исправившийся грешник – уже хорошо… Да что ж мы все об одном? Катерина Аполлоновна, дорогая, что это с вами?

Гостья наша вдруг как-то в одно мгновение побледнела. Мне показалось, что вот-вот – и она упадет под стол. Ваня подхватил ее под локоть, подбежала Варя, которая только что подходила зажечь погасшую свечу, и удержала