Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Это папка какая-то? Или альбом? – прошептала я.

– Что-то среднее, – медленно проговорил Паша, водя пальцами по кожаной поверхности, испещренной трещинами и заломами, – думаю, это дорожный бювар, причем, прямиком из девятнадцатого века.

– Почему ты так решил? – удивилась я. Паша посмотрел на меня и ткнул пальцем в медальон в середине.

Медальон был похож на серебряный, но его покрывали темные пятна, и было сложно понять, что на нем вообще изображено. Послышался щелчок, и Паша поднес к нему небольшой фонарик. Кружок желтоватого света выхватил из темноты какой-то знакомый мужской профиль с усами.

– Это Николай I. – пояснил Паша. Взгляд его был все таким же взволнованным и потерянным. – Думаю, он принадлежал какому-то чиновнику. Правда, по времени не совпадает, – он разочарованно вздохнул, – Софья пропала в 1865 году – тогда царствовал Александр II.

Практика заканчивалась, а из-за того, что нас окончательно отстранили от дома Кологривовых, было ясно, что в этом году никакого раскрытия тайны нам не светит. Вернемся ли мы с Димой и Ирой сюда еще раз – вряд ли можно было сказать наверняка. Паше было проще – русский отряд этнографов ездил сюда каждое лето. Захарьин уже почти смирился с тем, что следующего эпизода расследования ждать придется еще год.

– Может, откроем? – предложила я. – Вдруг там какие-то важные документы, где написано про… ну, скажем, про ссыльных или какие-нибудь статистические данные. А вдруг там вообще генплан Пореченска!

– Генплан – скажешь тоже, – Паша нервно усмехнулся и пальцами в перчатках переместился к застежке, – крепкая.

– Получится открыть? – с надеждой в голосе спросила я. Он молча посмотрел на меня, словно сосредотачиваясь, потом медленно кивнул и сделал резкое движение обеими руками.

Бювар раскрылся, и из него что-то выпало, с металлическим стуком запрыгав по лавке, на которой мы сидели. Паша поймал загадочную вещицу и вручил ее мне – это оказалась странная серебристая полукруглая штука с ручкой.

– Пресс-бювар[1] для клякс-папира. Для промокашки. – пояснил он.

– Знаю. Натюрморт как-то рисовала, – откликнулась я, вертя в руках пресс-бювар. Паша тем временем вглядывался в остальное содержимое папки.

Сверху лежали пожелтевшие от времени листы бумаги – довольно плотной, так что она не превращалась в прах от наших прикосновений. Паша снял перчатки и начал осторожно перебирать листы.

– Пустые, – констатировал он. – Видимо, предназначены были для рисования.

Под тонкой стопкой листов в папке оказался какой-то ветхий, дышащий на ладан журнал. Перевернув его, осторожно, боясь, что он прямо на глазах истает в воздухе, я прочла:

– «Иртышъ, превращающійся въ Иппокрену, ежемѣсячное сочиненіе издаваемое отъ Тобольскаго Главнаго Народнаго Училища».

– Обалдеть… – восхищенно протянул Паша.

– Что это? – спросила я, чувствуя себя невероятно тупой, и поймала себя на мысли о том, что историки всегда знают обо всем чуть больше, чем кто-то другой.

– Это первый журнал, который издавался в Сибири, – объяснил Паша, – в основном, правда, там печатали то, что уже до этого выпускалось в столичных и каких-то еще журналах, словом, какой-то особой художественной ценности он и не представляет. Издавался он всего три года, ну и, понятное дело, номеров за это время вышло не так уж много. Но это библиографическая редкость. И первый сибирский журнал!

Паша взялся листать его, осторожно, тоже боясь повредить листы. Где-то на середине от журнала отделился листок. Он чуть не улетел вниз – в полутьму под лавкой, но Захарьин успел перехватить его и тут же развернул.

Это оказался рисунок, вернее, портрет двух юношей, удивительно похожих друг на друга. Оба были в военной форме, светловолосые и светлоглазые, один улыбался так, даже сквозь почти полтора века хотелось улыбнуться в ответ. Второй был серьезнее, но и у него играла на губах улыбка, какая-то нездешняя и загадочная. Оба почему-то показались мне очень знакомыми, и я никак не могла отделаться от ощущения, будто видела эти лица где-то совсем недавно, словно они продолжительное время мелькали у меня перед глазами.

– Смотри, что здесь написано, – Паша показал на надпись внизу, где значилось: «братья Николай и Александръ».

– Подержи, пожалуйста, – Захарьин отдал мне портрет, который я взяла в руки с каким-то странным трепетом в сердце. У меня никогда не было старшего брата. Да и младшего тоже не было. Были двоюродные со стороны мамы, но они все жили Бог знает где, и я видела их так редко, что уже и не знала, как они сейчас выглядят. Со стороны отца у меня родственников не было – вернее, были, но они после развода родителей самоустранились так же, как и отец. Так что я ни его, ни бабку, ни деда не видела уже много лет. Что уж говорить о каких-то там кузенах. Вся моя семья состояла из мамы, дедушки и бабушки – они-то втроем и растили меня со всей любовью, на которую только были способны, но мне всегда хотелось большую семью. Чтобы все собирались на праздники, рассказывали истории, смеялись, пели песни. Мне хотелось, чтобы у меня, как у соседских девчонок, были старшие братья, которые ходили в школу, чтобы надавать подзатыльников обидчикам сестер, катали на велосипеде, мастерили кривые, но все же какие-никакие домики для кукол. Эти мальчики с портрета – чьи-то братья. Две пары больших светлых глаз, две улыбки из девятнадцатого века. Чьи-то два брата. Кому-то так повезло.

Паша тем временем вертел в руках небольшой прямоугольный футляр из коричневой кожи.

– Можешь подцепить? – попросил он, протягивая футляр мне, – у тебя пальцы тонкие.

Я отложила портрет двоих братьев и взялась за еще одну таинственную вещицу. Что-то в ней заело или заржавело, и первые несколько секунд я никак не могла найти, где лучше зацепить ногтями, чтобы открыть, но вскоре с громким щелчком футляр раскрылся. Паша снова включил фонарик и тут же, громко ахнув, выронил его. Фонарик закатился под лавку и остался там лежать. Луч подрагивал и рвался, стоило нам с Пашей пошевелиться. Я заметила, что Ира с Димой пропали – наверное, вышли на воздух или отправились в стоявший рядом магазин за водой.

Внутри футляра было две фотокарточки. Наверное, правильнее было бы называть их дагерротипами, но точно я сказать не могла. По краям они уже пошли пятнами, но, в общем, сохранились хорошо. Взглянув на первый, я сразу поняла реакцию Захарьина – на нем была изображена наша Софья под руку с невероятно красивым молодым человеком.

Она была такой же, как и на портрете – художник не приукрасил, но передал ее красоту в точности. Темные глаза, длинные тонкие брови и загадочная