Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Я так и стояла с закрытыми глазами, пока не почувствовала, как его ладонь нежно касается моей щеки. Михаил обнял меня и привлек к себе.

– Ты ни в чем не виновата, полно. Да и разве можно не влюбиться в тебя?

– Не злишься? – я распахнула глаза и удивленно посмотрела на него. – Ведь это же…

– Не ты ведь ему в любви призналась, а он, – Михаил улыбнулся, – Отчего бы мне злиться на тебя? А вот ему отныне лучше мне на глаза не попадаться, хотя ты и думаешь, что намерений плохих у него нет.

Вот так, без сцен и криков, мы вернулись к моему портрету, а потом вместе читали, пили кофе, играли в карты и говорили до поздней ночи. Катерина почти весь день пролежала в постели, а Ваня, полдня просидев с ней, уехал к отцу в управу. К вечеру я вдруг вспомнила, что мне несколько дней назад мне захотелось попросить жениха нарисовать еще один портрет, но все было некогда. Я принесла ему карточку Ники и Саши.

– Ты сможешь сделать копию и написать их цветной портрет? Оба были блондинами, Саша чуть потемнее Ники, и оба с голубыми глазами. Ваня страшно похож на них, а вот я – совсем нет.

– Инкерман… – медленно проговорил Ангел, проводя пальцами по карточке. – У тебя будет их портрет.

О Яне Казимире Михаил больше не вспоминал.

***

Батюшку я увидела дома только утром вместе с тарским исправником Федором Ивановичем. Довольным моего родителя нельзя было назвать – ночью в управу доставили нескольких особо подозрительных поляков, которых, к тому же, подразумевали в связях с революционерами из «Земли и воли», но дело пока не продвинулось.

– Что ж, благодарю вас за оказанную мне милость, – послышался голос Федора Ивановича. Я вздрогнула, потому что до того сидела, погрузившись в свои мысли, а исправник тем временем продолжал.

– Горожане тоже будут вам благодарны.

– Федор Иванович, что поделать… – отец развел руками, – я должен был, хоть, так сказать, от сердца отрываю.

– Прошу меня простить, – я не должна была вмешиваться, но любопытство взяло верх, – что же вы, батюшка, отрываете от сердца, позвольте узнать?

– Ах, Софьюшка, ты ведь не знаешь! – с досадой в голосе ответил отец. – Наш второй доктор – Маховский – уезжает в Тару!

[1]Ян Казимир имеет в виду труд Генри Гайда Солтера (1823 – 1871 гг.) – британского врача, доктора медицины. В 1860 г. он, страдавший астмой, написал вышеупомянутое исследование, и на тот момент времени книга считалась лучшей работой по теме астмы.

[2]Если устранить причину, тогда пройдет и болезнь – Гиппократ (лат.)

[3]Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

«Иртыш, превращающийся в Иппокрену»*

«Иртыш, превращающийся в Иппокрену»[1]

Очередная коробка падала прямо мне на голову. Я заметила это только в последний момент – тогда же Паша успел подхватить ее и поставить обратно на полку, до которой мне было не дотянуться. В полумраке, который невозможно было рассеять единственной лампочкой, торчавшей посреди покрытого трещинами посеревшей известки потолка, я заметила, как он сел обратно на свое место, ловко перебирая пальцами бумаги в коробке, которая стояла на одной из нижних полок. На другом конце длинной и узкой, как кишка, комнаты Ира и Дима снова о чем-то препирались – впрочем, я настолько к этому привыкла, что такое их взаимодействие уже воспринималось, как идиллия.

Было утро вторника, до обеда оставалось примерно часа три. Наручных часов у меня не было, а дергать Захарьина каждую минуту и спрашивать, сколько времени, мне не хотелось. К тому же, мы с ним с самой субботы вообще мало говорили и все больше молчали. Я не знала, чего боюсь больше: того, что если заговорю о поцелуе, то он признается мне в любви, или того, что он скажет, чтобы я забыла об этом и вообще не обращала внимания.

Самое странное во всем этом было то, что даже это неловкое молчание рядом с Пашей было таким комфортным, что меня это даже пугало. Он старательно делал вид, что мы общаемся, как и прежде и не показывал никаких признаков обиды из-за того, что я в ту ночь позорно сбежала, оставив его стоять под дождем. Мне очень хотелось отбросить всю неловкость, свои страхи, дурацкое смущение, сесть рядом с ним, взять за руку и даже обнять. Но я боялась это сделать и никак не могла переступить через себя.

В конце длинной полутемной комнаты, в которой мы сидели, вдруг над чем-то захихикала Ира. Дима встал с низкой узкой деревянной лавки, вытянулся во весь свой рост и снял с верхней полки очередную коробку.

Мы уже второй день прозябали в книгохранилище пореченской библиотеки – в воскресенье к нам внезапно пришел Хвостов и сообщил, что на объекте в наших услугах больше не нуждаются, пожал каждому руку, поблагодарил за участие и велел собирать свои пожитки. Мы все вчетвером сразу смекнули, что это не просто так – работу мы не закончили. Фасад оставался недоделанным настолько, что это понимал даже возмутившийся нашей внезапной отставкой Дима, а уж о том, что Хвостов в начале практики давал мне задание заняться потолком в гостиной Кологривовых, и говорить было нечего. Чтобы мы не мозолили глаза и не слонялись без дела, нас сослали в библиотеку.

– Обалдеть. Я еще даже не устроился работать, а меня уже уволили, – Дима, как мне показалось, был недоволен больше всех. И правда, во всем этом было мало приятного, даже если не думать о том, что истинной причиной для таких перемен стало то, что наша активность попросту никому здесь не нравилась. По крайней мере, мы так думали.

Правда, у библиотеки были на нас свои виды. Месяц назад умерла бабуля, которая была заведующей этим сонным царством, и двум оставшимся библиотекарям пришлось начать разгребать книгохранилище, в котором до этого им не слишком-то разрешалось хозяйничать. Хранилище это представляло собой один огромный зал, разделенный высокими, намертво привинченными к полу и потолку металлическими стеллажами, но были в нем еще два помещения в виде длинных и невероятно узких комнатушек с такими же металлическими полками слева и справа. Полки были под завязку забиты коробками и книгами, покрытыми невероятными слоями