Другая сторона стены - Надежда Черкасская

оперся на стол, закрыв лицо руками. Мауриций остался сидеть у него на коленях – глядя на хозяина грустными зелеными глазами, он прижался пушистой голову к лацкану его сюртука и стал тереться о его грудь, оставляя на ткани тонкие серые шерстинки.

– Я нашел это на столе у Розанова… – глухим голосом промолвил Ян Казимир. – Все это время у него лежали эти бумаги, и он их читал, и знал, что происходило.

Я развернула один из листков и, пробежав его глазами, поняла, что он являет собой что-то вроде отчета, но не могла понять, где он был напечатан, потому что листы казались вырванными из издания, однако, когда у меня получилось сосредоточиться, и слова стали складываться в осмысленные предложения, я содрогнулась от ужаса:

«…повесили мужа в присутствии жены, затем повесили её, распоров живот, чтобы умертвить дитя, которым она была беременна».

«…вешали за ноги вниз головой, пока несчастный не исходил кровью».

«…инсургенты … начали осыпать камнями, чтобы продлить его предсмертные мучения».

– Что это? – спросила я, хотя и без ответа все понимала. Батюшка старался не сообщать мне о таких вещах, однако, кое-что из его кабинетных бесед с другими чиновниками долетало до моего чуткого слуха. Отец делился с ними и своими воспоминаниями о восстании тридцатого года, и часто с ужасом и болью вспоминал истории о «Семи генералах» и Софии Лафонтен.

– Анатолий все это время читал эти бумаги и…и ничего мне не говорил. – он покачал головой, – Он знал, что я тоже повстанец, но я клянусь – я не занимался такими вещами, тем, что описано в этих документах! И все же, он ведь мог и меня возненавидеть, но он…дал мне возможность снова быть врачом и ни разу не сказал о восстании! И никто из тех людей, которых я лечил, тоже ничего мне не говорил – меня лишь жалели. Крестьяне старались даже заплатить мне за работу, притом, что далеко не все они богаты. И даже ваш отец, который, казалось бы, по своей должности просто обязан ненавидеть таких, как я – и тот отнесся с пониманием. Пусть не ко мне, как к личности, но к моему положению врача и к тому, что я смогу здесь понадобиться. Да что там…даже вы! Та, которую я все время изводил своими словами и поступками, несмотря на то что безответно люблю – даже вы проявили ко мне участие, хотя уже сотню раз могли на меня донести, а если бы захотели – придумали бы что-нибудь, чтобы меня удалили отсюда на каторгу, – и вам бы поверили.

– Я знаю, что при аресте вы ранили офицера, когда пытались сбежать, – спокойно сказала я, – но это, насколько мне известно, единственное ваше преступление? Раз уж на то пошло, вы совершили насилие над военным, с которым были, можно сказать, в равных условиях. Вы не убивали крестьян и священников и других людей.

– Не убивал. Но я ведь был на стороне тех, кто это делал. И я считалвсех этих предводителей восстания достойными людьми, которые поведут Польшу к высоким целям и свободе. Но к чему бы они ее привели? Никакая свобода не стоит крови, пролитой вот так, таким образом! Никакая, даже та, которой целый народ жаждет веками!

– А чего для Польши хотите вы? – спросила я. Он поднял голову и поглядел мне в глаза.

– Чего хочу я? Чего может хотеть патриот для своей Родины? Того же, чего и вы. Процветания. А хотели ли они всего этого, раз поступали так со своими же людьми? С теми, кого называли своими.

– Значит, у вас с нами всеми гораздо больше общего, чем с теми, кто втянул вас в эту бойню. – твердо ответила я. – Вы спокойно нашли общий язык с Розановым, чей идеал – государь Николай Павлович, которого он лично встречал, будучи ребенком. И сами сказали, что никто вас здесь ни разу не упрекнул – пожалуй, кроме меня, но на то уж точно были основания – и тем более не поколотил.

Я была рада тому, что Ян Казимир теперь уж точно осознал весь ужас восстаний и революций. В сущности своей он был довольно хорошим человеком, и мы с ним могли бы дружить, не будь он безответно в меня влюблен.

– Быть может, вскоре что-нибудь изменится, и вы сможете возвратиться домой. Вы, кажется, говорили, что у вас очень много родных?

И тут я вспомнила, что Михаил говорил мне совершенно иное – по его сведениям, полученным из материалов следствия, родственников у Яна Казимира почти не осталось.

– Много, – Маховский кивнул, – кто-то не участвовал в восстании и остался в Польше. Кто-то участвовал и пропал без вести, а кто-то – бежал от преследования за границу, во Францию. – Но все же, там, в Польше, есть до сих пор те, кто ждет меня.

– Однажды вы вернетесь, – заверила я его. – А пока – помогите здесь тем, кому сможете.

– Вернусь или нет – не знаю, – ответил он, поднимая на меня взгляд, – Быть может, я останусь здесь, как Якуб Мацевич. Говорят, он не только из-за могилы сына не хочет возвращаться, но и потому, что ему здесь нравится. Его дочь – ваша и Розанова подруга. Холодная и замкнутая паненка – за все время я мало говорил с ней, хотя она и ходит помогать Анатолию разбирать его бумаги и готовить инструменты к работе. Но зато она кормит Мауриция, а он ее просто боготворит. Кот не пойдет к плохому человеку.

– Она не настолько холодна, как вам кажется, – ответила я, – Это лишь со стороны так можно подумать. И у нее есть на то причины.

– У всех нас они есть, – Ян Казимир кивнул и вдруг усмехнулся, – Что сказал бы ваш жених, если бы увидел нас мирно беседующими? Он приревновал бы? Вызвал бы меня на дуэль?

– О, успокойтесь! Мой жених доверяет мне, – ответила я. – он не будет впадать в дурацкие сцены ревности с заламыванием рук и угрозами застрелиться. Это все нездоровые ажитации. Если у него возникнут какие-то вопросы, он поговорит со мной, а не станет бросаться с лестницы под звуки моих воплей.

– Какая же счастливая скучная жизнь вас ожидает, – Маховский покачал головой, – А что если я сейчас возьму и украду вас? Что тогда он сделает?

– Тогда… вот тогда он найдет вас. – сказала я, глядя ему в глаза. – И без сцен ревности, без дуэлей, без всего остального… он вас убьет.

– Что ж…тогда я уверен, что вы в надежных руках. – он посмотрел куда-то сквозь