Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Она племянница покойного Седельникова, – ответила я, – ехала к нему, чтобы уговорить его стать ее опекуном, но, как вы понимаете, приехав, обнаружила, что он мертв. Сложная судьба – у нее больше никого нет. А что, вас она тоже заинтересовала?

– Homo sum, humani nihil a me alienum puto…[3] – с улыбкой ответил Ян Казимир, – удивительная, должно быть, история, если знать ее в подробностях.

– Что ж, если вдруг окажетесь у нас дома, то и увидите ее непременно. Или где-нибудь в городе – что тоже вполне возможно…

В этот момент я услышала, как в прихожей открылась входная дверь. Ожидая увидеть Розанова или, быть может, Агафью Петровну, которая должна была возвратиться с рынка, мы с Яном Казимиром повернулись, однако, оказалось, что дверной проем заполнила высокая статная фигура моего жениха. Он улыбался, но глаза его из обычно нежно-голубых вдруг сделались почти стальными.

– Добрый день! – со все той же приветливой улыбкой сказал он, подходя ко мне и наклоняясь, чтобы поцеловать мою руку. Постороннему человеку не было это видно, но я точно знала, что он не был доволен тем, что увидел, хотя, в сущности, ничего страшного и не происходило. Мы с Маховским находились на почтительном расстоянии друг от друга и мирно беседовали.

Михаил подошел к Яну Казимиру и протянул ему руку. Я впервые увидела их рядом друг с другом – Маховский на пару дюймов уступал моему жениху в росте и на все вокруг глядел с вызовом и каким-то надломом, тогда как Ангел на все смотрел прямо, открыто и смело.

– Мы с вами не знакомы. – проговорил мой жених, – Михаил Федорович Залесский, помощник земского исправника.

– Маховский. Меня можно звать Иваном Адамовичем, – отозвался Ян Казимир, пожимая ему руку.

Пару секунд они напряженно молчали, явно не зная, о чем говорить дальше, и мне пришлось вмешаться.

– Что ж, пожалуй, нам стоит отправиться домой. Иван Адамович, передайте Розанову мои приветы и наилучшие пожелания. Жаль, что я не смогла застать его здесь.

– Всенепременно, – ответил Ян Казимир, слегка кланяясь. Кот сонно сверкнул глазами со своего стула, а потом потянулся и зевнул.

– До свидания, Мауриций, – я подошла к коту и погладила его по блестящей пушистой шубке. В ответ он довольно потерся о мою руку, слегка прикрыв глаза.

На улице Михаил помог мне забраться в экипаж. Я поздоровалась с Порфирием, который что-то крякнул мне в ответ, и через мгновение мы уже были внутри. Михаил закрыл за нами двери, мы оказались в полумраке крытых саней и через секунду покатили по заснеженным пореченским улицам.

– Батюшка так рано отпустил тебя? – спросила я, поворачиваясь к Михаилу. Он посмотрел на меня, к счастью, уже тем самым взглядом, который я обыкновенно и видела – добрым и любящим.

– Отпустил. Сказал, чтобы я ехал к тебе и развлекал, потому что ты можешь заскучать.

Михаил взял мою руку и поднес ее к своим губам. Сердце мое затрепетало, как и всякий раз, когда он ко мне прикасался. Он ничего не говорил, но я знала, что ему было неприятно наблюдать меня рядом с Маховским, и еще понимала, что надо во что бы то ни стало именно сегодня рассказать ему о том, что Ян Казимир признался мне в любви. Моя совесть была чиста, и скрывать мне было нечего, и я любила Михаила, никогда не думая о ком-то другом. Но он непременно должен был знать о том, что Ян Казимир мне наговорил – так будет правильно и честно, потому что между нами не может быть никаких тайн.

Спустя час мы с Михаилом расположились в моей комнате. Он снова сел рисовать меня – портрет ему хотелось закончить до нашей свадьбы, и, кажется, шедевр был уже наполовину готов. Волосы у меня были присобраны только на затылке, остальные были распущены и спускались ниже талии. Концы их были заметно светлее – почти медного цвета, они, к тому же, слегка завивались и, по словам Михаила, чудно мерцали в складках бархатного коричневого платья, в котором он решил меня изобразить.

Ангел молчал, а я все думала, с чего начать разговор о Яне Казимире. Как странно – ничего плохого и предосудительного не сделав, я довела себя долгим молчанием до того, что уже считала себя же виноватой.

Задумавшись, я стала нервно перебирать руками юбку и, глядя в никуда, сначала и не заметила, как Михаил перестал рисовать и, поднявшись со стула, облокотился о холст, глядя на меня.

– Думаю, ты что-то хочешь мне поведать, так? – спросил он, и я кивнула, облегченно выдохнув.

– Маховский. Ты, должно быть, подумал что-нибудь не то, когда вошел и застал нас за разговором. – скороговоркой пробормотала я.

– Так мне и правда стоило подумать что-нибудь не то…? – Михаил наклонил голову, взгляд его стал серьезным, и в глазах снова заблестела сталь. – Насколько я помню, сначала ты боялась его, потом, когда мы выяснили, что он не убийца и, в общем-то, поступки его не тянут на каторгу, просто сторонилась. Теперь же вы мирно беседуете.

– Не стоило. – я покачала головой. – Человек он сложный, и мне его немного жаль, но он и правда не так ужасен, как мне поначалу казалось. Он очень любит свое дело и благодарен за то, что ему снова позволили им заниматься. А сегодня он осознал, что все эти восстания и революции – это плохо. О том мы и говорили.

– Что ж, замечательно. – Михаил кивнул. – Однако, есть вопрос, который не дает мне покоя: почему же все это он решил излить тебе, а не, скажем, Розанову?

– А вот тут-то кроется самое главное, – я поморщилась и почувствовала, что жутко покраснела. Говорить об этом оказалось куда сложнее, чем думать, как сказать.

– Думаю, ты помнишь ту ночь, когда батюшка заболел, а тебя и Розанова не было в городе. Это было всего неделю назад, но мне казалось, будто прошло целое столетие. Так вот, не знаю, что на него нашло – на Маховского, разумеется – он тогда производил свои манипуляции над отцом, а я носила его кота Мауриция в кухню, чтобы Варя его покормила. Потом я спустилась в гостиную и там задремала и проснулась, когда Маховский уже завершил свое дело и спустился туда же. Затем он что-то говорил – уже не припомню, что именно, а потом… – я зажмурилась и затараторила: – Потом признался мне в любви! Вот как! Я знать не знаю,