Другая сторона стены - Надежда Черкасская

них? У всех троих были светлые волосы и голубые глаза, и Ваня сейчас был похож ни Нику и Сашу – таких, какими они были, когда ушли на войну. Но я так и не смогла понять, кто это был, потому что, едва шагнув ему навстречу, я проснулась.

И сразу же почувствовала аромат свежего хлеба, смешанный с едва уловимым запахом гари. Значит, прошедший вечер мне совершенно точно не приснился, в отличие от странной пугающей птицы. В голове тут же пронеслось все, что случилось после того, как мы заметили огонь под окнами нашего дома. Ваня полетел спасать Катерину, отец – свои редкости, Михаил – отца, а я бросилась вслед за женихом, но меня удержали верный друг Розанов и Саша Внуков, а вскоре я уже плохо понимала происходящее. Гости бросились врассыпную, Варя унеслась в свою комнату – спасать червонцы, которые хранила под кроватью в старом вязаном чулке, а Татьяна просто застыла от страха, пока Розанов не схватил ее за руку.

Вскоре стало ясно, что ничего страшного нам не грозит, потому что огонь потушили, едва он успел разгореться. Но кто его тушил – я решительно не могла вспомнить, потому как только и делала, что ждала, когда из дома выйдут жених, отец и брат. Все они выбрались, причем, отец сжимал в руках огромный узел, сделанный из покрывала с его собственной кабинетной тахты, и в узел этот была, очевидно, сложена часть его бесценной коллекции. Ваня нес Катерину, которая безжизненно обмякла в его руках – бледная, как смерть, она лежала с закрытыми глазами и, казалось, даже не дышала. Решив, что она в обмороке от страха, Розанов бросился к ней со своей отвратительной летучей солью, которую был рад затолкать под нос любому, кто показывал хоть какие-то признаки слабости. Впрочем, в этом случае она действительно была нужна.

Вот так мы и встретили тарского окружного исправника, и, стоило отметить, что ужин в действительности произвел на него сильное впечатление – тут уж ничего не попишешь.

Михаил упрашивал нас разместиться в его доме, пока не будут устранены последствия пожара. Я была готова согласиться, однако, отец решил окончательно испортить вечер и сказал, что мы останемся дома из-за Катерины, которой все еще было плохо, хотя Розанов, как мне казалось, уже истратил на нее половину содержимого своей докторской сумки. К тому же, Ваня почти не отходил от нашей гостьи. Отцу это за всеми хлопотами, кажется, было не очень заметно, а вот мы с Михаилом все поняли.

Лежа в постели, я не слишком-то хотела подниматься и куда-то идти, но нужно было хотя бы дойти до матушкиной комнаты, в которой сейчас спала Катерина – все правила этикета, которые добрались до Сибири, велели пойти и проведать гостью.

Здесь уже был мой брат – он сидел на стуле, Катерина одетая в роскошный розовый капот, расположилась на матушкиной софе и мило щебетала с ним о чем-то возвышенном. От ее вчерашнего жуткого состояния не осталось и следа – и это было замечательно.

– Ах, Софья Николаевна, милая душенька! – воскликнула она, протягивая ко мне руки. – Как я рада видеть вас в добром здравии после всего того, что мы пережили вчера!

– Полно вам, – улыбнувшись, я махнула рукой, – разве то было восстание декабристов?

– И все же, я до сих пор не могу прийти в себя, – она схватилась за виски, – кто бы мог подумать, что кому-то вздумается совершить на нас нападение! Иван Николаевич, миленький, вы все знаете… как вы думаете, могло ли это быть покушение на жизнь вашего батюшки?

Я вздрогнула, представив, что эта, казалось бы, странная догадка могла быть правдой. В городе полно ссыльных (хорошо хоть не было в наших краях каких-нибудь представителей «Земли и воли» навроде Чернышевского), а отец мой, несмотря на свою справедливость во всех делах, нравиться может далеко не всем. К тому же, у нас в последние месяцы уже произошли странные случаи: сначала подожгли дом Мацевичей, а потом – убили Седельникова. И если с первой историей все было ясно – Яков Иванович и его семья пострадали от своих же, тех, которые ополчились на них на почве восстания, то история с Седельниковым напоминала мне спящий вулкан, который грозил снова проснуться. А что если у кого-то могла быть личная неприязнь к этому тихому престарелому чиновнику и, узнав о том, что у нас гостит его племянница, злоумышленник решил добраться и до нее? Такая странная мысль пролетела было в моей голове, однако, она показалась мне совсем уж фантастичной.

– Я думаю, дорогая Екатерина Аполлоновна, что вам не нужно об этом беспокоиться. – Ваня осторожно взял ее маленькую тонкую ладонь в свои руки и, как мне показалось, сдержал порыв прижать ее к своему сердцу. – В городе у нас есть полиция – она с этим и будет разбираться, на то она и существует. Конечно, ясно, что это все случилось не просто так, но вам бояться решительно нечего.

В ту минуту мой брат смотрел на нашу гостью такими глазами, что мне вдруг стало совершенно очевидно: Ваня влюблен в Катерину – и для этого не нужно было уметь раскидывать карты наподобие ярмарочной цыганки или обладать талантом одной из многочисленных омских свах, которых так боится Быстряев. От осознания у меня почему-то закружилась голова, и я поспешила удалиться из комнаты, а этого никто и не заметил.

Конечно, я желала своему единственному живому брату лишь самого большого в этом мире счастья, и, казалось бы, почему его не может составить именно Катерина? Она невероятно красива, глупой ее совсем не назовешь – она много путешествовало и, наверное, знает о нашем мире гораздо больше, чем я, несмотря на то, что я только и делаю, что читаю. Она явно богата, а хорошее приданое еще ни одному человеку, обладающему здравым умом, не навредило, и уж, конечно, она была не из пугливых. Разве сможет трусиха отправиться в одиночку в Сибирь для того, чтобы найти дядю, которого ни разу не видела и который, к тому же, заранее ее ненавидит?

Пока я спускалась по лестнице, мне вдруг подумалось, что она, обладая такой смелостью, очень уж сильно распереживалась из-за пожара. Впрочем, это могло быть простым кокетством перед Ваней, который ей тоже явно очень нравился. Он был красив, что и говорить: светловолосый, голубоглазый и высокий – как отец и старшие братья. Мы не были похожи, но отец всегда говорил, что у всех четверых одинаковые улыбки.

Это