Другая сторона стены - Надежда Черкасская

в дом Розанова, в нос ударил запах целого букета каких-то трав, среди которых выделялся почти медовый аромат чертополоха. Сам Анатолий сидел за столом в зале, обмахиваясь какой-то бумагой, из которой он сделал веер, а из его кабинета доносились обрывки разговоров.

– Гося, Софья! – он подскочил со своего места и бросился к нам. Когда приветствия были кончены, я поинтересовалась, не запустил ли он в свой дом каких-нибудь лесных колдунов-шаманов.

– О, нет, это не то, что ты подумала! – воскликнул он. – Это Иван Адамович с Гавриилом. Ежели хотите, мы можем к ним заглянуть.

– Надеюсь, что он не поит мальчика опием или еще чем-нибудь таким, – с сомнением в голосе заявила я. – Впрочем, я бы все равно проверила. Но все же сначала я по твою душу, потому как тебя, Розанов, батюшка мой приглашает послезавтра на ужин – к нам прибудет тарский исправник, ради которого отец созывает все сливки нашего общества. Известное дело, Чембар из себя давить не надо, но приличия нужно соблюсти.

Розанов клятвенно обещался быть, а я вдруг подумала о том, что, конечно, о Маргарите речи в приглашении не шло. Впрочем, судя по всему, она и не обратила на это внимание.

– Так что же там учудил Маховский, показывай! – воскликнула вдруг я, – И помяни мое слово: ежели с Гавриилом что случится после этого лечения, тебе тоже спуску не дадут!

Розанов засмеялся и поманил нас за собой, в ту самую комнату, которая называлась смотровым кабинетом, и аккуратно приоткрыл дверь. Мы с Маргаритой придвинулись ближе.

– Иван Адамович, а расскажите-ка барышням, что вы делаете и что это за система у вас такая? – бодрым голосом попросил Розанов.

– Система известная, – Ян Казимир повернулся к нам и, одарив нас лучезарной улыбкой, взмахнул над головой сидящего в кресле Гавриила пучком трав, от которого шел густой дым. – Окуриваю пациента чертополохом. Эксперимент наш двухсоставный и проходит пока что вполне себе удачно. Если не знаешь, к чему обращаться, вспомни истоки. Вот я и вспомнил Гиппократа. Что не исцеляет лекарство, то исцеляет железо, что не может исцелить железо, исцеляется огнем. Словом, если хотите, ogniem I mieczem[5], igni et ferro!

***

Ужин наш проходил как должно; все, от кого хоть что-то зависело, расстарались, как могли. Варя произвела впечатление своей готовкой (к тому же, день был скоромным), Таня не оставила нигде ни пылинки, меня и Катерину тарский исправник Федор Иванович объявил украшениями вечера, а Михаила и Ивана признал прекрасными молодыми людьми, составляющими будущность нашей империи. Внуковы умудрились договориться с ним о покупке чая, а отец Евстафий и Гавриил произвели впечатление беседой о светлой силе и ее проявлениях. Были у нас в тот вечер и другие гости: чиновники и полицейские из управы, купцы и пореченские старожилы.

Впрочем, и сам Федор Иванович не ударил в грязь лицом. Приехавший искать у отца секрет спокойствия Пореченска, он фонтанировал абсурдными тарскими историями, доходившими порой до крайней степени странности.

– К примеру, знаете ли вы наш случай, что произошел почти сорок лет назад, когда только взошел на престол наш незабвенный государь император Николай Павлович? Да упокоит его душу Господь. Однажды некий рядовой инвалидной команды, зайдя в питейное заведение, наболтал в присутствии некоего коллежского регистратора историю, якобы из Польши возвратился великий князь Константин Павлович, посадил под арест покойного государя Николая Павловича и покойницу государыню императрицу Марию Федоровну, а сам воцарился, да объявил себя императором не только России, но и Польши. Рядовой этот говорил, что сие письмо ему выдал некий человек в черной шубе и серой мерлушковой шапке. Впрочем, лиц там было задействовано – море! И коллежские регистраторы, и все эти рядовые, и прочие и прочие. Но раздувать из этого ничего не стали – благо, попалось вовремя на глаза. В конце концов, рядового этого прогнали три раза через тысячу человек, побили шпицрутенами и перевели в Омский гарнизонный полк. А остальных доверчивых дураков государь император помиловал. А помимо этого, говорят, что еще имело место хождение другого письма – якобы написала его императрица Елисавета Алексеевна своей матери, а жаловалась она в том письме на свою судьбу и оплакивала безвременно ушедшего супруга[6].

История, хотя и не слишком мистическая, произвела в нашем обществе впечатление, в особенности на батюшку, который в юном возрасте был на Сенатской площади среди верных государю офицеров.

– Вот я вас спрашиваю: как быть, Николай Михайлович? Такого у нас, понятное дело, давно уже не случается, тогда как ссыльные чего только не творят. Недавно только разобрались мы с двумя Мацкевичами, которые подбивали местных крестьян на написание кляуз в отношении начальства, да еще и вымогали с них средства.

Кто бы знал, как быть, подумалось мне. Впрочем, то же самое читалось в глазах и у моего родителя. Не то чтобы у нас в Пореченске ссыльные буйствовали, однако, выходило не без происшествий, о которых, в силу своей должности, Федор Иванович тоже знал.

– Батюшка мой любил говаривать, что, имея высокий пост, никогда нельзя показывать свою слабость или расположение к кому-либо, даже, если это очень хочется сделать. Словом, надобно во всем держаться порядка и установленного курса, – откликнулся Михаил.

– Так ведь мы то и делаем, дорогой Михаил Федорович! – не унимался тарский исправник, – А все туда же!

Михаил сидел по правую руку от меня, слева же от него устроилась Катерина, за которой увлеченно ухаживал мой брат. Иногда я бросала на него многозначительные взгляды, подозревая, что ее красота уже увлекла его в свои сети. Ваня услужливо подавал ей понравившиеся блюда, хохотал над ее шутками – словом, вел себя так, как довольно часто ведут влюбленные молодые люди – то есть, как полный дурак.

Столом в этот момент завладел клан Внуковых. Сашка, размахивая руками не хуже ветряной мельницы, чуть не снес тарелку сидевшей рядом с ним Дарьи. На Дарью его отец – Леонтий Внуков поглядывал с недоверием (потому и помолвка все никак не могла состояться), а на сына – с гордостью. Сашка же сел на своего любимого конька и вещал Федору Ивановичу о своем путешествии в Кяхту. Напротив меня в черном сюртуке и белой рубашке с воротником, настолько накрахмаленным, что он казался острым, сидел Розанов. В дамы ему досталась супруга Внукова – Марья Дмитриевна, которая Анатолия обожала.

– А что, Николай Михайлович, – начал вдруг тарский исправник, дослушав Сашку, – слыхал я, что у вас в Пореченске, помимо Анатолия Степановича, имеется еще один доктор.

– Так-то оно так, и весьма неплохой, – закивал отец, – но он