Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Что тут скажешь, – брат улыбнулся, – если уж Софья согласилась выйти за него замуж, то тут точно кроется какой-то невероятный идеал!

Вскоре мы разбрелись по своим комнатам. Закончив все приготовления ко сну, я решила открыть «Юрия Милославского»[6]. Роман был очень увлекательным, а грелка в постели – теплой, и вскоре, несмотря на занимательный сюжет, осилив около двадцати страниц, я задремала.

Я проснулась и поняла, что не потушила свечу. Она уже почти прогорела – лишь на верху маленького огарка теплился и надоедливо трещал еле заметный огонек. Отложив книгу на стол, я села в постели, чувствуя, как от полусна у меня кружится голова, потянулась за спичками и зажгла вторую свечу.

– Софья!

Тихий, но при том различимый голос прошептал мое имя за дверью. Этот голос был мне знаком, и в какую-то секунду я даже поймала себя на мысли о том, что было похоже, будто это говорил кто-то из моих погибших братьев. Я вздрогнула, но, взяв свечу, встала и направилась к двери. Должно быть, Ване захотелось напугать меня, за что он непременно будет мною же и наказан.

Но за дверью было пусто – только в конце темной лестницы теплился свет керосиновой лампы, которую Варя осенью и зимой иногда оставляла на всякий случай с вечера до раннего утра, пока сама не поднималась готовить завтрак. К лампе я зачем-то и пошла, хотя чувствовала, как у меня страшно кружится голова. К тому же, шла я босиком, а потому ступать по лестнице мне было зябко и неприятно. Но Ваню нужно было проучить, а потому я двинулась вниз.

Стоя на третьей ступеньке, я снова услышала свое имя – на этот раз где-то в конце лестницы. Со свечи капал воск – он застывал на подставке неровными желтыми кругами, и в тишине дома мне было слышно, как падают эти восковые капли.

Когда я дошла до середины лестницы, то услышала свое имя снова и решилась потушить свечу, чтобы внезапно броситься на брата из-за угла. А что если это и не брат вовсе… а кто-нибудь другой пробрался в дом? Что если это Ян Казимир? Но поляк, хоть и был влюблен в меня, совсем уж безумным не казался. К тому же, солдат исправно нас охранял. По крайней мере, я на это очень полагалась.

Стоя на середине лестницы, я бросила случайный взгляд на одно из окон, разрисованное морозным узором, и тут мои внутренности сжались от приступа тошноты – за окном я увидела свое лицо – точно такое же, но бледное, словно призрак, покинутый всеми. Мой призрачный двойник, как мне казалось, сначала застыл от неожиданности так же, как и я, но затем стал шевелиться и что-то говорить – вот только я не слышала слов. А тошнота – самое ужасное ощущение, которое может дать человеку его тело – стала только сильнее и я уже не могла ее терпеть. Голова кружилась, я выронила из руки свечу, хватаясь за перила лестницы, сделала еще несколько шагов, но не удержалась. И пока я падала, больно ударяясь о ступени, которых до конца оставалось шесть, перед глазами у меня все еще стояло то призрачное лицо, и звучал голос, звавший меня по имени.

[1]Старое народное название стенокардии.

[2] Piwnica– погреб (польск.)

[3]Дворянская опека – уездное учреждение. Сиротский суд – городское ведомство. Оба органа в Российской империи занимались вопросами попечительства над вдовами и сиротами. Подробно условия и обстоятельства опеки и попечительства разбираются в 3 разделе X тома Свода законов Российской империи.

[4]Козьма Прутков – литературная маска А.К. Толстого, а также Александра, Алексея и Владимира Жемчужниковых. В 1850-1860-е гг. его афоризмы и сатирические стихотворения печатались в журналах «Искра», «Современник» и др. Одна из его цитат также является названием данной главы.

[5]Афоризм Козьмы Пруткова, значение которого связано с тем, что пеликан считался символом беззаветной материнской любви.

[6]«Юрий Милославский, или русские в 1612 году» – исторический роман М.Н. Загоскина, опубликованный в 1829 г. Действие романа происходит в период русско-польской войны и Смуты. Одна из самых популярных книг в России в XIX веке.

Igni et ferro*

Огнем и мечом (лат.)

Очнулась я в своей комнате, кажется, из-за того, что почувствовала сквозь сон, как кто-то держит меня за руку.

Голова все еще кружилась, и к тому же была тяжелой, как свинцовый шар. В ней почему-то раздавался звон – вернее, его далекий и тонкий отзвук. Повернув голову влево и с трудом открыв глаза, я увидела Михаила. Он сидел у моей постели, совершенно не двигаясь, и выглядел так, будто был только что с дороги. Взгляд его прекрасных голубых глаз был обеспокоенным, и на совершенном лице лежала печать усталости.

– Софьюшка, родная моя, – увидев, что я смотрю на него, он тут же взял мои ладони и начал покрывать их поцелуями, пока я пыталась сесть в постели. Я не могла понять, сколько я так пролежала, но, как ни странно, при этом не чувствовала никакой боли – ни в голове, ни в теле. К тому же, кто-то – наверное, Таня – поверх ночной рубашки набросил на меня приличный капот. Интересно, неужели моя семья просто притащила меня сюда, и даже Розанова никто не известил о том, что его подруга сосчитала собою ступени?

О том, что произошло, я помнила хорошо, хотя куда лучше было бы, если бы это стерлось из моей памяти.

– Ну, будет… – прошептала я, протягивая руку, чтобы пригладить его волосы. – Как я счастлива, что ты здесь и глядишь на меня. Кажется, что для того, чтобы ты скорее возвращался из своих ревизий, мне надо чаще лихорадить или падать с лестниц, – я усмехнулась.

Он наклонился ближе и осторожно коснулся губами моего лба, снова взял мою руку, переплетая наши пальцы.

Вряд ли батюшка, впуская Михаила в мою комнату, думал, что он так бессовестно пользуется его доверием! А может, все понимал и наоборот поощрял?

– Как же это случилось, скажи мне на милость… – по растерянному взгляду моего жениха было видно, что он пытается понять, отчего его невесте не спалось ночью настолько, что она решила улететь вниз по лестнице. Кто знает, может, пока я спала, все подумали, будто я сошла с ума, и уже вознамерились отправить меня в какой-нибудь Бедлам[1]?

– Сколько я так лежу? – спросила