Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Розанов вопросительно посмотрел на меня, словно пытаясь спросить, зачем нужна была вся эта таинственность, а мне пришлось пожать плечами.

– По правде, я не слишком-то хочу подвергаться анатомированию, – Гавриил усмехнулся, – но батюшка волнуется за меня, и, мне кажется, он меня уже похоронил. В семинарии я долго мучился страшным кашлем и болью в груди, а еще приступами удушья, но никто ничего не мог сделать.

– А не хотите ли все же подвергнуться анатомированию, пока чай принимает температуру, уместную для питья? – заинтересованно спросил Розанов, – Агафья Петровна, видите ли, довела его до состояния лавы из жерла Везувия, а я не настроен на лечение ожогов пищевода, причем, ни своего, ни ваших.

Кажется, Гавриилу Розанов понравился, отчего он весьма быстро согласился пройти с ним в комнату, которую Анатолий называл смотровым кабинетом. Что уж у него там было – я пока не знала, да, если быть честной, не слишком-то и хотела бы узнать…

Я осталась в одиночестве – разглядывать шторы в Розановской столовой и считать синие изразцы на его голландке. Вскоре делать это стало невыносимо скучно, и я погрузилась в раздумья. Поскорее бы возвратился Михаил! Прошло всего-то три дня с его отъезда, но мне они показались тремя неделями, если не месяцами. Батюшкина внезапная хворь, Маховский со своими признаниями, возвращение брата, да еще и с неожиданной гостьей, приезд Гавриила, и, ко всему этому, вдруг налетевшие внезапно воспоминания о старших братьях. Пожалуй, меня было уже ничем не удивить, разве что объявят о приезде государя императора или кого-нибудь из великих князей.

Из печи еле слышно разносились звуки треска горящих поленьев, а из кабинета Розанова раздавались тихие голоса – говорили поочередно оба. Где-то в коридоре прошелестела своими темно-лиловыми юбками Агафья Петровна. Подслушивала ли она разговоры в Розановском доме или ей было все равно, что делает и с кем ведет дружбу ее наниматель – Бог весть. Впрочем, как-то ведь разносятся по городу сплетни, в том числе, и о Розанове? Татьяна как-то говорила, будто ходит слух о том, что Анатолию один местный купец (а кто – неизвестно) пожаловал чуть ли не мешок золотых червонцев за то, что тот вылечил его от какой-то хвори. Мне почему-то в это не верилось – Розанов бы сам рассказал мне о таком уже через час. Надо все же признать, что Татьяна, при всех ее хороших качествах, была у нас большой любительницей послушать разговоры на рынке. Варя, конечно, пыталась воспрепятствовать этому, как могла, но против такой стихии и она иногда бывала бессильна.

Задумавшись, я вдруг вздрогнула, когда услышала доносящийся со стороны коридора стук. Мимо дверного проема снова прошелестела Агафья Петровна в своем лиловом платье и седом пучке на затылке – огромном, настолько, что он показался мне шиньоном. Она добралась до входной двери Розановского дома и отворила ее. Через мгновение послышался ее голос – она приветствовала кого-то, кому была невероятно рада. И кто же это может навещать нашего любезного доктора прямо с утра? Неужели это Маргарита? Однако голоса пришедшего слышно не было, хоть я и вся обратилась в слух.

А еще через минуту на пороге гостиной показался Маховский. Увидев его, я настолько удивилась, что, ни много ни мало, подпрыгнула на стуле и едва не опрокинула и стол, и налитый в кружки горячий чай.

Поляк был удивлен не меньше моего – будто и не знал, что Розанов приходится мне близким другом. На мгновение Маховский встал, как вкопанный, прямо на пороге, кажется, не зная, что ему делать, но скоро очнулся и провозгласил:

– Здравствуйте, ясная панна! Надеюсь, вы в добром здравии?

Я постаралась придать своему лицу выражение настолько отстраненное, насколько это было возможно, и, вежливо кивнув, ответила:

– Благодарю, не хвораю. Надеюсь, что и у вас все благополучно.

Маховский едва заметно усмехнулся – быстро же он пришел в себя! – но с места не сдвинулся. Постаравшись незаметно посмотреть на него, я поняла, что к Розанову он пришел без сопровождения – очевидно, Мауриций остался дома.

– Кот занимается своим прямым делом, – словно прочитав мои мысли, сказал Ян Казимир, – ищет в доме мышей. Третьего дня мне ночью показалось, будто кто-то скребется в пивнице[2], вот я и дал ему задачу расправиться со зловредным грызуном.

– Простите, куда вы отправили кота? – задумчиво произнесла я, но Маховский улыбнулся в ответ:

– Пивница. Погреб, конечно. Но вы не волнуйтесь – я его там не запер. Строго говоря, он туда и спускаться-то отказался, так что, на самом деле, мышь придется ловить мне, когда я вернусь домой. А коту я несу достаточно провизии на ближайшие несколько дней.

– Теперь ясно, – ответила я, стараясь не смотреть на него и молясь, чтобы Розанов поскорее закончил осмотр Гавриила. Находиться с Маховским в одной комнате после его признания мне было неловко и почему-то немного страшно.

– А где, собственно, Анатолий Степанович? – спросил Ян Казимир, вспоминая, зачем пришел. – Я должен вписать в его тетради наблюдения и отчет о своих вчерашних врачебных подвигах. За этим-то я и здесь. То есть, ежели вы думали вдруг, что я за вами следил, то вы ошибаетесь.

Сказать ли ему о том, что я видела его вчера под своим окном? Кажется, он снова настроен на очередную перепалку, а это еще больше раззадорит его. К тому же, вдруг это был совсем не он, а кто-то другой? В серых сумерках у меня все перед глазами расплывается, так, может, я перепутала его с кем-то другим? Но зачем кому-то другому глядеть на мои окна?

– Я привела к Анатолию своего друга, у которого случилась загадочная болезнь, и он осматривает его. – ответила я. Маховский кивнул. Садиться он, кажется, никак не желал, или не знал, куда ему сесть.

Тут, наконец, со стороны кабинета послышались шаги и голоса – и, кажется, вполне себе бодрые. То ли Розанов сумел что-то разглядеть и догадался, в чем суть состояния Гавриила и, при этом, оказалось, что оно не такое уж и плачевное, то ли они просто умудрились подружиться за эти несколько минут.

– О, и Иван Адамович уже здесь! – воскликнул Розанов. Я уже во второй раз подпрыгнула на стуле. Иван Адамович? Это еще что такое?

На Ивана Адамовича неожиданно откликнулся Маховский, который пожал руку и Анатолию и Гавриилу. Чудны дела Твои, Господи! Могла ли я три месяца назад представить, что Ян Казимир будет откликаться на русское имя? Может, он и вправду стал по-другому смотреть на все произошедшее с ним? Пугало лишь то,