Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Достав из кармана рамку с карточкой братьев, я поставила ее на свое трюмо. Они глядели на меня светлыми глазами, едва заметно улыбаясь.

«Ни-ка! Са-ша!» – в голове у меня вдруг раздался детский голос. Но кто это говорил? Может быть, я сама, когда еще была маленькой?

«Ника!»

И кто-то подбрасывает меня в воздух и ловит сильными крепкими руками.

«Саша!»

И чей-то голос напевает мелодию давно забытой песни, слова которой стерло седое время.

Из-за низкого неба за окнами спальня выглядела голубовато-серой. Я бросила взгляд на стоявший у стены мольберт – на нем красовался мой портрет, начатый Михаилом. Он упорствовал и никак не хотел показывать его до того, как закончит писать, но я настояла, а мой жених, по его словам, отказать мне никак не мог.

Вправду ли я хотя бы вполовину так же красива, как он видит меня? И неужели правда можно любить кого-то так сильно, как я полюбила его? Где-то он сейчас? Быть может, уже едет сюда, в Пореченск, чтобы снова быть со мной и тайком, пока никто не видит, снова поцеловать меня? До лета – и до нашей свадьбы – оставалось совсем немного. Когда уйдут снега и закончатся дожди, мы насовсем останемся вместе. Когда уйдут снега и дожди… Когда же они уйдут?

Я села за свой письменный стол, на котором в совершеннейшем хаосе лежали наброски с героями моей фантастичной истории. Вот принцесса, вынужденная бежать из своей благостной теплой страны, а вот – ее князь, который покидает город, навечно застывший в предрассветных сумерках. Каменный дворец князя скрыт за высокими темными деревьями. Там часто идут дожди, и в воздухе дрожит утренний туман.

Мой сюжет был хорошо продуман, однако, пока обрывался на том моменте, когда все герои оказались в разлуке и потеряли друг друга.

Что ж, книга не должна так заканчиваться – каждая сказка должна быть рассказана до конца, а герои должны дойти туда, куда я их отправила, совершить то, что следует, одолеть всех злодеев и лучше всего будет, если они все вернутся домой. Смешнее всего было то, что я так и не написала ни строчки. Решив сначала зарисовать своих героев, я так этим увлеклась, что иногда стала забывать, зачем это делаю.

Пока я размышляла о сюжете, тени за окном начали сгущаться. На подоконнике у меня в шляпной коробке лежало рукоделие – я вышивала на наволочке белые и голубые цветы. Варя подгоняла меня с приданым, которое, в общем-то, было уже собрано, однако, она считала, что невеста должна принести в дом мужа и то, что сделала своими руками. Я уже благополучно сладила с парой рушников, с ночными рубашками и носовыми платками. И вот, Варя измыслила, что я непременно должна украсить вышивкой и кружевом наволочки, пододеяльники и простыни. Я решила довериться ей и в который раз уселась за вышивку.

Правда, в сумерках делать тонкие стежки было несподручно, впрочем, и рисовать в свете свечей тоже было не слишком легко, однако, мои герои соглашались появляться на бумаге только в темное время суток, и я привычно засиживалась за своими делами тогда, когда весь дом уже давно спал.

Я подошла ближе и, открыв коробку, стала рассматривать вышивку. Белые и голубые цветы, вышитые шелковыми нитями, цвели на тонком мягком полотне. Лепестки, листья и стебли – все переплеталось друг с другом. Я поглядела на свои руки, в которых лежала вышивка – и в сумерках вдруг все мне показалось чем-то нездешним, ненастоящим и призрачным. Тогда, подняв взгляд на окно, я увидела, что в нем отразилось мое лицо – тоже бледное и будто бы прозрачное.

Вдруг под окном, которое выходило на дорогу, церковь и рощу перед самым домом, мои глаза уловили какое-то движение – словно высокая тень скользнула с дороги в рощу и осталась там среди деревьев. Мне пришлось несколько раз моргнуть и приблизиться к оконному стеклу едва ли не вплотную, чтобы разглядеть эту тень и понять, что это все мне не привиделось, а в самом деле в роще кто-то стоит и… но чего хочет этот человек? Нет, решительно при таком свете, в этих серо-синих сумерках я видела до странности плохо – перед глазами плыло. Даже в темноте – и то все фигуры казались яснее, чем в эти вечерние часы.

Однако вскоре я заставила себя сосредоточиться, и через пару минут тень обрела вполне себе знакомые черты, узнав которые, я вскрикнула и, что уж греха таить, немного испугалась. В роще стоят не кто иной, как Ян Казимир.

Видеть его мне совсем не хотелось, однако, он этого, кажется, совсем не понимал. Судя по позе, которую он принял, он напряженно вглядывался в мои окна, что разозлило меня еще сильнее. Что мне оставалось делать? Грозить ссыльному мятежнику кулаком было бы глупо, открывать окно и криком прогонять его вон – еще глупее, к тому же, можно было переполошить весь дом, и уже через несколько минут все бы узнали о том, что поляк испытывает ко мне нежные чувства. К тому же, если об этом узнает отец, его моментально хватит удар. Прекрасно зная своего батюшку, я понимала, что если он не доживет до моей свадьбы по моей же вине, то обязательно превратится в самое назойливое в мире привидение, которое, к тому же, будет ходить по дому, бренча вещицами из своей замогильной коллекции.

Уходить Ян Казимир явно совсем не собирался, и я приняла единственно верное решение – отошла от окна и поплотнее запахнула шторы, тем самым лишив его возможности разглядеть меня или хоть что-то в моем окне. И где, спрашивается, наш любезный солдат Степан, который был откомандирован батюшкой охранять дом? Не исключено, что снова в кухне – вкушает Варины кулинарные изыски и знать не знает о том, что под окнами бродит едва ли не беглый каторжник. Словом, все это был какой-то сплошной Диккенс со своими «Большими надеждами»[2].

Вдруг дверь в моей комнате скрипнула, и раздались чьи-то тихие шаги. На секунду я обмерла, и в голове моей пронеслась совсем уж дикая мысль о том, что это Маховский проник в наш дом и сейчас совершит что-то страшное, однако, обернувшись, я увидела на пороге брата.

Он наклонил голову, пожал плечами и как-то немного виновато улыбнулся. Мы двинулись