Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Прости, что пришел только сейчас, – все так же виновато улыбаясь, сказал он, поправляя пряди, выбившиеся из моей косы. – Батюшка долго читал мне нотации о том, чтобы я больше никогда не уезжал так далеко и вообще желает, чтобы я переходил на полицейскую службу и оставался при нем в пореченской управе. Я, надо сказать, так уморился, слушая это, что уже готов согласиться, хотя меня и ждут в Омске! Ну а ты, как же здесь жила все это время? Все еще остаешься самой красивой девицей по ту и эту сторону Иртыша?

– Та, что приехала с тобой, пожалуй, будет красивее меня, – я засмеялась, – а здесь, в Пореченске, есть одна, которая еще красивее твоей спутницы.

– Быть не может такого, чтобы кто-то превзошел мою сестрицу, – усмехнулся Ваня, – Да и кто же та девушка, о которой ты говоришь?

– Моя подруга Маргарита, она ссыльная. И не гляди так, – я рассмеялась, смотря, как вытягивается его лицо, – вот познакомишься с ней и поймешь, почему мы подружились. К тому же, у меня теперь в друзьях ходит еще и наш новый доктор. С ним тебе тоже обязательно надо познакомиться, что обязательно случится, поскольку он у нас частый гость.

– Ну что ж, твоих друзей я обязательно увижу. А что до Катерины – она, конечно, хороша, и я рад, что ты это заметила. Мы с ней так много беседовали в дороге, что я теперь тоже могу назвать ее своей подругой. А что же твой жених, которого так живописал в своих посланиях батюшка? Признаться, я жаждал увидеть его, потому как не мог взять в толк, что за волшебное создание умудрилось тебя обворожить.

– Создание и вправду волшебное, – улыбаясь, ответила я, – однако даже таким созданиям приходится спускаться к прозе жизни и нести свою службу. Он уехал в Тару и обещался быть приблизительно через три дня.

– Ну что ж, – Ваня взял меня за руки, – через три дня и поглядим, отдавать ли тебя ему.

– Боюсь, что я уже и спрашивать не стану, – ответила я, улыбаясь, – потому как более мне никто не нужен – только он.

Ваня вдруг посмотрел куда-то вдаль, а потом снова на меня, и на его лице появилась грустная улыбка.

– Жаль, что их обоих сейчас с нами нет. Они бы так радовались за тебя.

– Матушка пишет тебе? Присылает что-то, кроме своих извечных открыток? – вдруг спросила я. Ваня кивнул и удивил меня ответом:

– Пишет, пожалуй, даже больше, чем я могу прочитать. Про свои путешествия почти молчит, но вот о тебе, обо мне, об отце… Всего этого много и все не упомнишь, но почему-то из всех именно мне она поверяет все свои мысли… Я лишь одно ей твержу: возвращаться домой. Но она отвечает, что не может – и все тут. Ты же помнишь, как она сначала несколько лет только и делала, что мучилась здесь, оплакивая Нику и Сашу. Поверь мне, там, где она сейчас, ей не то чтобы лучше, и она всего лишь забывается, хотя прошло уже десять с лишним лет. Не знаю, быть может, она вернется, когда окончательно потратит все свое наследство, – он усмехнулся. – Как мы там ни было, мне она написала, что хочет приехать на твою свадьбу.

Меня бросило в жар – неужели это окажется правдой? Быть может, тогда она останется, и меня не будет мучить беспокойство за батюшку? Я боялась, что после моей свадьбы он окажется одинок, и, конечно, именно из-за него не хотела покидать Пореченск.

– Приехать? – выдохнула я, не зная, что бы еще сказать. Я так долго ждала возвращения матери, что в ту минуту, когда оно оказалось возможным, просто не знала, что мне делать с этой новостью.

– Она так сказала, – Ваня пожал плечами. – Я сообщил об этом отцу, но он сделал вид, что это его не очень-то удивило – только пожал плечами и пробормотал что-то вроде: «Давно пора». О! – вдруг воскликнул брат, наверное, чтобы стереть неловкость воцарившегося молчания, – что это за портрет здесь у тебя?

Мы с братом проговорили до темноты. Серые сумерки уже превратились в темно-синие, а весь дом, казалось, замер – за дверьми не было слышно шагов отца или горничных, за окнами тоже не было ни звука. В какую-то минуту мне показалось, что это сон, в котором в мире остались только мы. Но даже несмотря на то, что брат, наконец, был рядом, я не могла поверить в то, что это он. Несколько раз у меня мелькала мысль о том, что он теперь кажется каким-то чужим. Должно быть, нужно время, чтобы привыкнуть. Но будет ли оно у меня? Ваня собирался в Омск, а это означало новое и очень скорое расставание.

За час до ужина он поднялся и собрался уходить. В комнате горела одна свеча, воск капал на медное блюдце подсвечника.

А потом я не заметила, как задремала.

Мне привиделся пустынный берег моря, освещенный золотисто-розовым закатом. По песку вдоль берега в белых одеждах шли мои братья – улыбаясь, они тянули ко мне руки, и я пошла им навстречу.

[1]Ровена – героиня романа Вальтера Скотта «Айвенго».

[2]«Большие надежды» – роман английского писателя Чарльза Диккенса (1812 – 1870 гг.). В самом начале книги на ее страницах появляется беглый каторжник Абель Мэгвич. Книга издавалась частями в английском литературном журнале Диккенса «Круглый год» с 1860 по 1861 гг. На русском языке вышла в 1861 г. в журнале «Русский вестник».

"Отыщи всему начало, и ты многое поймешь"

Утро оказалось таким же пасмурным, как и предыдущий день. Впрочем, нельзя было сказать, чтобы я слишком любила зимнее солнце – мне всегда казалось, что оно совсем не греет, а только лишь делает холод еще более невыносимым.

В то пасмурное утро я выбралась из дома в отцовских санях с сидящим на облучке Федотом. Батюшка все еще оставался дома – вчерашняя встреча с Ваней принесла слишком много впечатлений, и он, еще не вполне здоровый, снова почувствовал слабость и остался лежать в своем кабинете на походной кровати. Однако, состояние его было уже далеко не так страшно, как третьего дня, и я могла на какие-то пару часов предоставить его заботам наших горничных.

Федот же сегодня снова был весел и болтлив, что на этот раз мне только мешало – я не слишком-то была настроена на разговоры, а когда Федот начинал говорить, остановить его