Другая сторона стены - Надежда Черкасская

была заботливо завернута в чехлы и разложена по шкафам, однако, была деталь, которую Варя и Татьяна забыли убрать или просто не решились сдвинуть с места – карточка Ники и Саши, сделанная в самом начале войны.

Снимались тогда, двенадцать лет назад, намного реже, чем мы сейчас, но Ника и Саша снялись и отправили карточку нам. Матушка поставила ее в серебряную рамку, и, заходя вечерами к ней в комнату, я видела, с какой любовью она глядит на старших сыновей. А потом, после Инкермана, я видела совсем другой ее взгляд, полный боли и отчаяния. Рвалась ее как-то утешить, но не могла – не знала, как это делается, потому что некому было объяснить мне, что такое смерть.

Я протянула руку к трюмо, на котором стояла карточка в рамке и взяла ее. Катерина вопросительно поглядела на меня.

– Старшие братья, – промолвила я и спрятала портрет в кармане пышной юбки.

– Иван, кажется, говорил о них, тихо произнесла она, и я отметила про себя, что она, должно быть, очень устала – слова будто бы давались ей как-то тяжело, словно еще немного – и она упадет без сил, и я решила, что ее следует оставить.

– Располагайтесь, Екатерина Аполлоновна, – я улыбнулась и, обведя комнату рукой, проговорила: – Надеюсь, что здесь вам будет уютно, и вы сможете как следует отдохнуть. Окна здесь выходят так же, как у меня, на дорогу, церковь и березовую рощу перед домом, так что вам будет, чем полюбоваться по утрам и вечерам. Дорога ваша была долгой, к тому же, сейчас зима. И что же сподвигло вас самой отправиться в столь далекий и трудный путь в совершеннейшем одиночестве? Уверена, покойный ваш дядюшка, получи он, скажем, письмо, непременно бы испросил разрешения у начальства и выехал, дабы помочь вам со всеми делами, и не пришлось бы преодолевать столько верст по снегам и морозу.

Катерина вдруг чуть махнула рукой и всхлипнула, и я испугалась, что своим любопытством растревожила ее тогда, когда она только начала успокаиваться и мириться со смертью дядюшки. Изящным движением маленькой белой руки они извлекла из складок своей голубой юбки белый кружевной платок и поднесла его ко рту.

– Ах, если бы вы знали, милая Софья Николаевна! – воскликнула она, начиная рыдать. – Ведь мой отец был с дядюшкой в давней ссоре, и я, хоть и знала о существовании Нестора Семеновича и о том, что он находится где-то неподалеку от Омска, не представляла, где его искать. Можно было, конечно, написать в генерал-губернаторские, так сказать, кабинеты, чтобы разузнать, где его найти, но я понимала, что он может и не ответить. Ведь ссора их была так серьезна, что отец был уверен: дядюшка даже и в смерти не простит ему случившегося.

Что бы там ни было, все же меня удивили такие откровения. Неужто покойный, кроткий, как агнец, Нестор Семенович был способен на столь сильную злопамятность, чтобы разорвать все отношения с братом и не откликнуться на зов единственной племянницы?

– Ведь мой отец увел невесту дядюшки – мою мать! – воскликнула Катерина, все еще держа платок в уголке своего красивого маленького рта, – Дядюшка был так зол, что пообещал никогда больше не говорить с отцом. Но вскоре родилась я, а матушка умерла в родах. Тогда Нестор Семенович написал отцу письмо – совсем короткое, с единственным предложением. Он написал, что проклинает его и больше никогда не хочет видеть ни его, ни ребенка, который убил его возлюбленную! Потому-то я и решилась на это тяжелое путешествие, думая, что, увидев меня, он смягчится, ведь все говорят мне, что я так похожа на мою бедную матушку.

Ну, Нестор Семенович! Кто бы мог подумать, что в этом тщедушном старческом теле кипели подобные страсти. Я задумалась над тем, сколько лет было Седельникову, и в каком возрасте он был тогда, двадцать лет назад, когда случилась вся эта история. Кажется, я как-то слышала, что он был немногим старше моего батюшки, но выглядел так, будто разница между ними была лет в десять-пятнадцать. Словом, так или иначе, выходило, что влюбился в юную девицу Седельников, когда ему было больше сорока лет. Однако…

– Какая горькая у вас история, – сочувственно сказала я, – и как ужасно все это закончилось. Но знайте, что ваш дядюшка на деле обладал не таким уж тяжелым характером, как вам, наверное, могло показаться. Он иногда захаживал к нам, и был человеком тихим и скромным, и я, признаться, удивлена вашему рассказу… Впрочем, с возрастом люди часто меняются – становятся спокойнее и забывают старые обиды. Быть может, вы зря переживали, и он бы принял вас, как дочь, с распростертыми объятиями?

– Теперь уже не узнать, – Катерина склонила голову и улыбнулась сквозь слезы, – но вам, милая Софья Николаевна, спасибо за ваши утешения, – она взяла меня за руки и слегка приблизилась ко мне. – О, как бы я хотела найти в вас сердечную подругу, какой у меня никогда не было! Когда я увидела вас, я поняла, что вас здесь все любят. Иван Николаевич всю дорогу говорил о вас и о том, как он скучает, о вашем доме и об отце.

Не знаю, хотела ли я быть ее подругой так же сильно, как она моей, поскольку слишком уж нечаянно она ворвалась в нашу жизнь, но она говорила так искренне, что мне захотелось ей помочь. Только что я могла для нее сделать? Разве что приютить, но что будет потом? Так и останется она одна в этом мире? И куда ей податься, даже имея большие средства, если у нее никого более не осталось?

Время в тот день летело как-то уж совсем незаметно, и я, глянув на часы, осознала, что уже четыре часа пополудни. К февралю день уже давно повернул на лето, хоть это пока и не было сильно заметно. И все же, светлело раньше, а темнело чуть позднее, и иногда, совсем-совсем изредка, когда воздух начинал подрагивать от ветра, в нем чувствовалось пока еще призрачное, но уловимое дыхание весны.

Но все же близился вечер. Проводив Катерину в комнату и оставив ее отдыхать до ужина, я пошла было в гостиную, но там меня никто не ждал – Варвара доложила, что Ваня заперся с отцом в кабинете, и, кажется, у них происходит какой-то секретный разговор. Я вмиг надулась и решила, что пойду к себе в комнату и буду ждать, когда брата замучит совесть, и он придет ко мне.

Я вернулась в свою спальню