Другая сторона стены - Надежда Черкасская

бы это было возможно. А еще, как и любой мальчик, он любил истории о богах и героях, греческие мифы. И знаешь, что интересно: во сне он совершенно точно был с книгой, с «Илиадой». Он часто перечитывал ее, и в последний раз, когда уже был болен, не успел дочитать. Я знаю, где он остановился – в книге осталась на том месте закладка. А во сне он почему-то сказал мне фразу, и я знаю, что фраза эта как раз с той самой страницы. Timeo Danaos et dona ferentes[1]. Теперь вот никак не могу успокоиться… – она покачала головой. – Сны – такая странная вещь, ты не находишь? Мы знаем, что доверять им и пытаться по ним разгадать судьбу и грядущие события – это суеверие. Но как тут не думать о сне, ведь это мой брат…

Мы вышли на заснеженную тропу, ведшую к неглубокому логу – кладбищенскому, как его называли в Пореченске. Сразу за ним виднелись ровные ряды крестов и памятников, а в середине возвышалась церковь Тихвинской Пресвятой Богородицы. Я перекрестилась на церковь и заметила, как то же самое сделала Маргарита – держа ладонь ровной и открытой, она, однако, крестилась слева направо.

Далеко идти не пришлось – Януш умер совсем недавно, а потому его могила была рядом. Мы подошли к небольшому, еще не успевшему осесть, холмику, занесенному снегом, над которым стоял большой деревянный католический крест.

«Януш Константы (Иван Яковлевич) Мацевич»

Памятник поставят потом, когда сойдут снега. Тогда на нем напишут, когда Януш родился и умер, а еще там будет сказано, кем он был. Впрочем, в глазах чужих людей он не успел стать никем – только сыном и братом для своих родных. Я вдруг подумала о Гаврииле и почувствовала, как по моему телу пробежала дрожь. Нужно было непременно показать его Розанову.

– Теперь я понимаю, что там ему намного лучше, чем здесь, и мне кажется, что он с самого начала не был предназначен для грешной земной жизни, – промолвила Маргарита, остановившись. – Он пришел, немного побыл здесь, а теперь его нет. Так же, как и дядя Валериан, – это имя вызвало у нее странную печальную усмешку, – Странно, что он мне не снится… Вот уж кто не то что любил – обожал меня, представляешь? Мне кажется, он думал, что я сильно на него похожа, хотя, в конце концов, мы и оказались на разных сторонах. Когда началось восстание, и он захотел участвовать в нем, я сочла его идеалы и мысли губительными и для России, и для Польши, и прямо сказала ему об этом, и мне кажется, это его обидело сильнее всего. Даже не ссора с отцом, случившаяся в тот же день, а мои слова… Я жалею о том, что это было сказано резко, но далеко не все в нашей семье отличаются сдержанностью в нужную минуту. Вечером того же дня, накануне своего отъезда он зашел ко мне и сказал, что уезжает. Я пыталась остановить его, образумить, говорила, что глупо так легко распоряжаться своей жизнью и свободой, что у него есть невеста, которая станет ждать его и лить слезы, если с ним что-то случится, но он не слушал. Он взял мою руку и начал говорить, что всегда знал, будто настоящего счастья ему не видать, а жизнь его будет короткой и безрассудной. Почему он так решил – я не знаю, а спросить не успела, потому как он заговорил о том, как я обидела его своими словами. Он-то считал, будто я в споре выберу его, а не моего отца. Странно, правда? И все же он весь был соткан из странностей. Все его любили, но не знали, чего от него ждать. Когда он появлялся, в доме будто всходило солнце, но веселость его бывала недолгой – он быстро раздражался, а успокоить его было нелегко. Он был очень красив – высокий и хорошо сложенный, густые темные кудри, почти черные глаза. Паненки были в восторге, когда видели его, но выбрал он Изабеллу, хотя многие и удивлялись тому, как они умудрились полюбить друг друга, будучи совсем не похожими.

– Но теперь она… – начала я и осеклась, а Гося кивнула.

– Лишилась рассудка, да. Иногда мне кажется, что она и вправду любила его, а он… был увлечен – должно быть, но он любил делать все, что ему заблагорассудится и получать то, что хотел – у него душа была соткана из ветра. В жизни далеко не все выходит так, как мы хотим, и это ему не нравилось. Мне жаль, что он обиделся на меня. Когда он уходил, я понимала, что окончательно примириться мы уже не успеем, и то был наш последний разговор. И все закончилось так глупо, так рано и так безрассудно. Какой был толк в его храбрости, если ничего хорошего она не принесла? Такие люди, как он, хороши для каких-нибудь книг, но в жизни у них все сводится к тому, что они не знают, чего хотят…

– Думаешь, он ушел с обидой на тебя? – тихо спросила я.

– Я боюсь, что это может быть так, – ответила Маргарита, – что бы там ни было, он ведь был моим родным человеком.

– Ты, по крайней мере, хорошо помнишь его, – я грустно улыбнулась, глядя перед собой, – и Януша. Что еще он любил, кроме книг и языков?

– Лошадей, – она улыбнулась, глядя на крест, – а еще он любил уходить к крестьянам в деревни и слушать их песни и легенды. Иногда помогал им, а они его очень за это полюбили.

– А к дядиным идеям лежала у него душа? – осторожно спросила я. Маргарита покачала головой.

– Поначалу он слушал все эти речи Валериана: «Возрожденная Польша», «За нашу и вашу свободу» и прочее. А потом понял, что если начнется восстание, то мир рухнет. И не будет больше ничего: ни дома, ни лошадей, ни крестьян, потому что они не встанут на сторону тех, кто хочет уничтожить все вокруг. Даже если это делается для того, чтобы построить что-то новое. Впрочем, все так и случилось… А твои братья? Они тоже здесь? – вдруг спросила она, оглядывая кладбище.

– Нет, – тихо ответила я, – их похоронили в Крыму. Я не очень хорошо их помню. Они были похожи на отца и почти одно лицо друг с другом, словно близнецы – разница у них в возрасте была в полтора года. Оба светловолосые и светлоглазые, как отец. Нику я помню чуть лучше, чем Сашу – он