Другая сторона стены - Надежда Черкасская

в кухню. Здесь горел огонь, все шипело и дымилось, Варвара стояла у столешницы рядом с печью и что-то помешивала в большой кастрюле. За столом у окна сидела Татьяна, а с ней – солдат Степан, который жил теперь во флигеле рядом с домом. Вообще-то до него там несколько недель провел другой солдат, но отец почему-то оказался им недоволен, и его место занял Степан – добродушный огромного роста детина, светловолосый и голубоглазый. Он всегда был там, где нужно, и исполнял все поручения исправно, хотя их было не так уж много, а основной его обязанностью была охрана дома. Отец пообещал найти кого-нибудь, кто будет его сменять раз в сутки, но пока Степан отдувался за двоих.

Когда я вошла в кухню, солдат тут же подскочил на ноги и едва не перевернул стол, на котором стояла тарелка с супом.

– Здравия желаю, барышня, – отчеканил он, – как его высокопревосходительство себя чувствуют?

– Пока что уснул, – устало ответила я, наклоняясь к полу, чтобы отпустить Мауриция. – Варя, есть что-нибудь съестное для кота?

– Что уж он, животину свою сам покормить не может? – Варя покачала головой, – Красивый кот, конечно… – она вздохнула, поставила кастрюлю и, отряхнув руки о фартук, строго сказала Маурицию: – Ну что, пойдем, поищем тебе что-нибудь.

Он сверкнул глазами и послушно пошел за ней, а я устало опустилась на стул рядом со Степаном, чем явно смутила его.

– Барышня, может, вам в столовую подать? Чего изволите? – спросила Таня. Я махнула рукой.

– Не хочу в столовую, дайте что-нибудь здесь. Я здесь с вами уже много раз трапезничала, отчего это вас смущает?

– Как же там Николай Михайлович одни, наедине с поляком? – обеспокоенно спросила Варвара, – Может, Степана послать приглядеть?

Степан всем своим видом выражал готовность хоть сейчас подняться наверх и уничтожить любого, кто вознамерится сотворить с моим отцом хоть что-то плохое, но я отказалась:

– Не стоит. Я думаю, он знает свое дело.

– Дело-то свое он, может, и знает, – строго проговорила Варвара, глядя на уплетающего сметану Мауриция, – только какое оно? Дурное-то дело нехитрое. Пусть знает, что мы Николая Михайловича не дадим в обиду.

Она поставила передо мной тарелку с грибным супом, и я принялась за еду. Перед глазами все еще расплывалось, но уже меньше – в тепле кухни все ощущалось иначе.

– Его повесят, если он что-то дурное сделает, – пробормотала я. Варвара кивнула.

– Так-то оно так, но кто знает, чего у этих мятежным там, в их головах? Им же ведь и жизни не жалко может быть, когда кого захотят извести. В прошлом году сколько историй рассказывали про них! И священников убивали – за просто так, и крестьян за то, что отказывались признавать польскую власть. А крестьяне, говорят, эту шляхту чуть ли не вилами гоняли.

У меня все еще немного кружилась голова – за один вечер было слишком много речей о разных восстаниях, и все они смешались в моем сознании: одно декабрьское и два польских, а может, и еще какое-то упоминалось, но я уже не помнила.

– Не дай нам Бог дожить до того, чтобы и самим стать свидетелями таким делам! – Варвара перекрестилась, – я уж точно жить не смогу, ежели какой мятеж случится.

Мауриций в этот момент издал звук, должно быть, извещающий о том, что он насытился на ближайшее время и направился ко мне, кажется, считая, что мы с ним уже знакомы достаточно для того, чтобы я могла снова взять его на руки. Он подошел, уселся напротив меня и стал требовательно заглядывать мне в глаза.

– Ну и животина… – протянула Варвара, глядя на него, – небось его этот поляк на божничку ставит. Глядите-ка, какой довольный стоит.

– Вот тоже найду себе кота, – сказала я, беря Мауриция на руки, – будет у тебя здесь кормиться.

– Э-нет, – усмехнулась Варвара, – это даже, ежели заведете, уже не моя печаль будет, коли вы скоро из дома к Михаилу Федоровичу уедете.

– Вот уж точно, – я улыбнулась, – ну да ничего, я к тебе его буду приносить, чтобы ты тут покормила.

Варвара засмеялась и продолжила что-то мешать в кастрюле, а я, все еще держа на руках кота, отправилась в гостиную. Там было непривычно пусто – ни сидящего с газетой отца, ни Михаила с книгой, ни Розанова. Мне вдруг подумалось, что, если позвать сейчас Маргариту, то она обязательно приедет, чтобы побыть со мной. С этой мыслью я опустилась в кресло и стала гладить серую блестящую шерсть кота. Он смотрел на меня благодарными, но хитрыми зелеными глазами, медленно моргая, пока, в конце концов, совсем их не закрыл.

А потом задремала и я. Мне виделись темные леса и трясины, на которых росли яркие разноцветные цветы. Сквозь густые ветви деревьев пробивались розовые солнечные лучи, а где-то вдали слышались голоса. Я знала, что кого-то эти голоса звали по имени, но что это было за имя – так и не смогла вспомнить.

Проснулась я от того, что почувствовала прикосновение чьей-то руки к моей. Я открыла глаза и увидела, что надо мной склонился Ян Казимир.

– Я уезжаю, – коротко сказал он, забирая из моих рук кота. Мауриций явно не был доволен создавшимся положением; однако, громко и возмущенно мяукнув, все же пошел на руки к хозяину.

Я встала и одновременно поглядела на часы. Было два с четвертью ночи.

– Что с отцом? – спросила я.

– Пока что спит, хотя он и не в самом лучшем состоянии. Все, что от меня требовалось, я сделал. Попрошу вашего кучера отвезти меня сначала к Розанову, чтобы узнать, дома ли он, а затем, если можно, доставить меня в мою лесную избушку. Я оставил вам лекарства и записку с тем, как и что нужно делать. Вы справитесь без меня, а если Анатолий здесь, то он сразу примчится к вам.

– Я… если я могу как-то отблагодарить вас, скажите, – промолвила я. Маховский подошел ближе и, слегка наклонившись ко мне, ответил:

– К сожалению, не можете. По крайней мере, вы не сможете исполнить моего самого горячего желания. Да и не захотите.

– Я не полицейский чин и не государь император и освободить вас точно не смогу, – я пожала плечами, – но я убедилась в том, что вы знаете свое дело и делаете его хорошо.

– Знаете, а ведь несколько месяцев назад я еще был готов поддержать любой мятеж среди ссыльных, – зашептал он, пристально глядя мне в глаза, – я мог откликнуться на любой зов, пойти на что угодно. В ту первую встречу