Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Славно, – Ян Казимир покачал головой, – я бы тоже хотел сейчас оказаться там, а не в этих снегах, а впрочем…

– А где Розанов? – спросила я, чтобы отвлечь его от предыдущего вопроса. Обсуждать со ссыльным поляком сложности, приключившиеся с моей семьей, мне не хотелось. К тому же, и правда было интересно, куда так не вовремя подевался Анатолий.

– Уехал в какую-то деревню с непроизносимым названием – я даже и не стал запоминать, – он покачал головой, в этот момент простукивая длинными тонкими пальцами грудную клетку отца и сосредоточенно оглядывая его. – Еще в четыре пополудни, кажется, но, как и в прошлый раз, успел заехать ко мне и попросить проследить за Пореченском. И мне, как видите, снова повезло.

– Мне тоже, – коротко отметила я. Он усмехнулся.

– Впрочем, лучше так, чем то, что досталось Розанову. Везет ему на родовспоможения… Мне со всем этим связываться как-то страшновато, но уж если придется, то вряд ли кто меня спросит, хочу ли я.

– Розанову это тоже нелегко дается, – ответила я. – Он однажды не смог спасти младенца.

Мауриций, до этого смирно лежавший, встрепенулся на моих руках, зевнул и поглядел мне в глаза.

– Вы кормили кота? – спросила я у Маховского. – Что-то у него больно голодные глаза.

– А вы, как я погляжу, снова пытаетесь задеть меня котом. То в прошлый раз заявили, что я над ним измываюсь, теперь вот голодом морю. – возмутился Ян Казимир. – Конечно, кормил, притом, лучше, чем себя самого. Этот проглот своего не упустит, а я, дурачок, только и рад ему услужить.

– Может, вы сами хотите отобедать? – вырвалось у меня. Ян Казимир обернулся и, снова смерив меня взглядом, произнес:

– Я, конечно, в не самом лучшем положении, но чтобы есть у кого-то из милости…

– Да что с вами такое! – воскликнула я громким шепотом, чтобы не разбудить отца, – что я вам сделала плохого, что вы на каждое мое слово дерзите и грубите мне?

– Я не грубил. – ответил он, – А если вам так показалось – прошу прощения. Ваши помыслы, безусловно, благородны, но я воспринимаю все немного не так, как вы того ожидаете. К тому же, я здесь для того, чтобы сделать что-нибудь полезное для вашего отца, и, представляете, каково мое положение? Ежели я сделаю что не так, и ему станет хуже или случится что-то еще более страшное, то я, очевидно, тут же уеду на каторгу, потому что меня заподозрят в убийстве или в совершении попытки этого самого убийства. Но не прийти на ваш зов я тоже не мог – сегодня, а может, и завтра я здесь единственный врач, ведь кто знает, когда вернется Розанов, которого по дороге могут задержать еще десять деревенских баб, у которых возникла нужда произвести на свет потомство. Кстати говоря, если он продолжит так же, то рискует заменить всех окрестных повитух и тем самым лишить их части заработка. А я бы не советовал переходить им дорогу: если уж они знают, как привести в мир человека, то явно могут и владеть искусством отправки на тот свет, особенно, если разозлятся.

– Но вы не сделаете отцу ничего плохого, – твердо сказала я.

– Вы так в этом уверены, – усмехнулся Ян Казимир, – а что, если у меня в шприце какая-то гадость, которая, стоит ей попасть в кровь человека, тут же его убивает? Я ведь изменник, человек, которого вы никогда бы не позвали к себе домой, если бы он не был доктором. Еще каких-то три года назад мы с вами были в равном положении, и, сложись обстоятельства как-то иначе, могли бы танцевать на каком-нибудь балу. Я, как дурак, бегал бы и пытался узнать, какие цветы вы любите больше всего, чтобы подарить их вам перед котильоном, а вы бы порхали по зале с каким-нибудь офицером.

– Боже, вы невыносимы… – я вздохнула, – Скажите, а на балах хоть кто-нибудь соглашался с вами танцевать? Вы ведь, наверное, не только мне такой чушью голову забиваете?

– Думаю, вам повезло больше всех, кого я знал. – он пожал плечами, а потом отложил все свои инструменты. – Попросите горничную принести немного кипятка, марли и водки, если у вас имеется. Руки я уже вымыл, когда был внизу, но, может так статься, что мне придется применить еще какие-то инструменты…

Я испуганно воззрилась на него, все еще держа в руках кота. Мауриций уснул и теперь громко мурлыкал – и только это нарушало тишину кабинета.

– Не беспокойтесь, я не собираюсь его резать, – поляк улыбнулся, – может так статься, что понадобится укол – только и всего.

Я открыла двери и кликнула Татьяну. Она примчалась через несколько секунд и, встав в дверном проеме, выслушивала мое поручение, заливаясь краской и косясь на Яна Казимира.

– Вы так и не сказали, что с отцом, – промолвила я, когда Татьяна убежала, и почему-то вдруг почувствовала, что все мое тело холодеет. Ян Казимир встал со стула и, повернувшись, в который раз за вечер оглядел меня. Мне вдруг подумалось, если он скажет, что это нечто совсем уж серьезное, я тут же лишусь чувств. Если бы только Михаил был здесь! Я знала, что с ним мне было бы не так страшно, а то и почти совсем спокойно, но он был где-то в Таре и должен был вернуться только через три дня.

– Я опасаюсь грудного воспаления, – Маховский качнул головой и отбросил назад пряди пепельно-русых волос. – Мне нужно понаблюдать его некоторое время. Хотя бы до того момента, пока не вернется Розанов. Сколько вашему отцу лет?

– Пятьдесят восемь, – дрожащим голосом ответила я.

– Не слишком-то молод, – поляк покачал головой, – Мне надо несколько минут подумать, – он начал мерить шагами отцовский кабинет, иногда поглядывая то на меня и Мауриция, то на своего пациента, так и спящего под старой шинелью.

В какой-то момент Маховский бросил взгляд на стол отца, а оттуда – на полки, на которых громоздилась странная коллекция моего батюшки. Было ясно, что она привлекла его внимание, что, впрочем, было неудивительно.

– О, вот и тот стеклянный колпак, который я делал в мастерской, – сказал он, узнав свою работу. – В Пореченске многие сплетничают об этом чудачестве вашего батюшки, – он махнул рукой на полки, – и понятно, почему. Признаюсь, мне тоже было интересно посмотреть на все это. Больно уж сплетницы на рыночной площади усердствовали. Одна, кстати, заявила, что ваш отец держит у себя в доме мумию ведьмы, а вторая ответила, что не саму ведьму, а только ее хвост, но, увы, я разочарован – ничего