Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– И правда, – я повеселела, – но во сне меня кто-то спас от душителя. Рука была просто рукой, она словно бы болталась в воздухе – без какой-либо другой плоти, а потом пришел какой-то человек, и у него в руках было что-то из стали, а потом мне стало легче дышать. Но это был не ты… – прошептала я и виновато улыбнулась.

– Вот это да, Софья, не успели мы пожениться, а у тебя уже есть какой-то тайный кавалер, да еще и во сне,– Михаил шутливо насупился, – А я ведь понимал, что у такой барышни может быть много поклонников!

– Ну, будет, – я рассмеялась, – я и понятия не имею, кто это был, да и видела одни лишь глаза.

– Ох уж этот мне Быстряев со своими историями, – воздохнул Михаил, – больше его не подпущу к тебе – а ну как в следующий раз он расскажет про какого-нибудь короля эльфов и фей, и этот король привидится тебе во сне. Я, знаете ли, дражайшая Софья Николаевна, этого так просто не оставлю!

Наше путешествие в Омск подошло к концу, и, хотя я любила город, мне все же хотелось домой. Все покупки и заказы были сделаны, Михаил удивлялся, что в Омске нашлось все, что было нужно, Татьяна не могла налюбоваться шляпной коробкой больше, чем даже самой шляпой, и это она пока не знала, что я приберегла для нее и Варвары еще по одному подарку. Я понимала, что после нашей с Михаилом свадьбы мне придется расстаться с горничными, с которыми я провела так много времени – а они никогда не подводили меня, всегда служа верой и правдой, и были мне, как родные. У ювелира, который получил заказ на наши с Михаилом кольца, я приобрела два золотых кольца для горничных: Варваре с красным камнем, потому что когда она читала сказки, то всегда говорила, что ей нравится слово «яхонт» – оно будто бы горит алым закатом над далеким лесом, который виден из окна, а Татьяне – с зеленым, потому что все дни, что мы были в Омске, она, не умолкая, трещала об отцовском «волшебном» кольце, и я решила, что у нее должно быть свое, чтобы она с ним делала что угодно: повелевала бурей, вызывала говорящую змею Скарапею или гадала с ним на жениха в ночь перед Рождеством.

А еще мы с Михаилом фотографировались и получили на руки несколько карточек с совершенно чудесным совместным портретом.

– Надо бы и в Пореченске сделать фотокарточку, – задумчиво сказал он, глядя на наш портрет, – можно позвать Анатолия и Маргариту. Ведь в Пореченске есть фотограф?

И вправду – даже до нас добралась мода на фотографирование, чему я, впрочем, была чрезвычайно рада, хотя пока до конца и не понимала, как действует камера. Впрочем, кое-что о съемке мне было известно, а Михаил рассказывал о том, как менялся способ фотографирования. Еще двадцать лет назад нам пришлось бы неподвижно сидеть, наверное, больше четверти часа, чтобы, в конце концов, получить свой дагерротип, при том, никто не мог сказать, что мы на нем не были бы похожи на размытые призраки. Когда появилась новая «мокрая» коллоидная фотография, получать портреты стало гораздо легче – не нужно было страдать перед объективом или, хуже того, чтобы ненароком не пошевелиться, сидеть с закрепленной в какие-то тиски головой. Мир не стоял на месте, и, думая о фотографии, я понимала, что он с некоторых пор почему-то вдруг начал стремительно нестись вперед.

– Кстати, если уж ты заговорил о портретах… – начала я, – я видела, что ты покупал краски и кисти. Вздумал написать чей-то портрет или пейзаж?

– Как ты угадала? – он улыбнулся и наклонился еще ближе, – Помнишь, мы с тобой застали как-то один закат… Ведь прав был Сергей Петрович – я таких никогда и нигде не видел… Так вот, тогда мы стояли над рекой, и ты посмотрела на меня. И в тот момент я увидел так ясно настоящий цвет твоих глаз. Они ведь только кажутся такими темными, а на самом деле они цвета красного дерева.

– Это из-за заката, – я почувствовала, что краснею, но это скрыл полумрак нашего экипажа.

– Может быть, но мне тогда этот цвет показался волшебным. И волосы твои я однажды видел почти распущенными. Ты замечала, что чем ниже они спускаются, тем светлее их цвет. К концу они похожи на темную расплавленную медь.

– Я никогда этого не замечала, – призналась я и тихо засмеялась. – Боюсь, что ты всеми этими комплиментами все же сделаешь из меня слишком сентиментальную девицу и я стану плакать над рыцарскими романами.

– Раз уж покойный государь их любил[1], то и барышне не стыдно немного поплакать над ними. А ведь для всех нас Николай Павлович, так или иначе, останется идеалом. – Михаил улыбнулся. – К тому же, испортить тебя невозможно. Какой бы ты ни стала, я буду любить тебя.

– Даже если я стану злодейкой? – спросила я, хитро улыбаясь.

– Тогда тем более, – он рассмеялся, – это ведь так увлекательно. Злодейка, которая ненавидит всех, но любит меня одного. Главное – не стать персонажем очередной истории Быстряева. А остальное – не так уж страшно. Кстати говоря, как думаешь, он еще приедет в Пореченск?

– Приедет точно… – я вздохнула, – все же он чиновник, и какие-то дела его с нашим городом связывают. Но я уже говорила, что Маргарите его опасаться не стоит – он хороший человек…

– Хотя и слишком уж его много, – закончил за мной Михаил, – Но я понадеюсь на его честность. Человек он и вправду хороший, а уж как любит Сибирь и свой город! В общем-то, и я Омск тоже полюбил, хотя и нашел его довольно строгим и, на первый взгляд не слишком-то приветливым городом. Должно быть, летом он выглядит повеселее. Быстряев обещал фейерверки и чаепития в роще. И все же, это город, способный вдохновить на литературные шедевры – а это уже не так мало.

***

Когда мы вернулись домой, стало ясно, что за время отсутствия отца и Михаила расследование убийства Седельникова не сдвинулось с мертвой точки. Всех поляков проверили, как могли, и нашли нескольких, кроме тех, кто поджег дом Маргариты, не совсем благонадежных, доставив их в тюремный замок – кто-то из местных жителей обмолвился, что видел у них шапки с пуговицами, на которых изображен орел. Впрочем, никаких документов, которые были украдены у Седельникова, при этих поляках не обнаружили, хотя и было понятно, что они могли