Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Кого-нибудь, – вздохнув, ответила я, – а вообще, уже очень хочется домой. Всего четвертый день в Омске, а уже сколько всего мы тут сделали. Интересно, как там сейчас Розанов и Маргарита?

– Кстати, о наших докторах, – откликнулся Михаил, – я как бы ненароком справлялся у Николая Михайловича об этот самом Маховском, и он утверждает, что среди каких-то отъявленных убийц и палачей он замечен не был. Состоял в заговоре и был членом отряда, а при аресте оказал довольно сильное сопротивление – стал отстреливаться и серьезно ранил кого-то из наших. За это, в общем-то, и получил ссылку. Но вот что интересно. Я почитал его дело, и в нем со слов самого Яна Казимира написано, что у него почти не осталось родственников. Родители его умерли уже давно, один из дедов его был владельцем каких-то невероятных земель, которые почему-то сам Маховский не наследовал. А еще следствие выяснило у него, что одна из его, кажется, кузин была очень тесно связана с повстанцами. Состояла в переписке с руководителями восстания, прятала у себя инсургентов, а потом, когда узнала, что за ней идут, сбежала. Может быть, сгинула где-то на болотах.

– Однако оказывается, и женщины такими бывают… – удивилась я.

– Очень даже бывают, – Михаил кивнул, – просто они в Пореченск не попали. А что, – начал вдруг он, помолчав, – куда же занесет нас с тобой судьба завтра?

– Куда бы ни занесла, я надеюсь вернуться домой, – откликнулась я с улыбкой, – к тому же, брат скоро приезжает.

В синих бархатных сумерках мы возвращались в корпус, сидя в экипаже, который резво катил по заснеженным темным улицам. В городе почти не было фонарей, и мы, держась за руки, видели лишь очертания лиц друг друга.

[1]Прототипом для этого героя послужил Александр Иванович Сулоцкий (1812 – 1884 гг.) – протоиерей Русской православной церкви, историк, краевед, исследователь сибирской старины, в описываемый период времени действительно был законоучителем в Сибирском кадетском корпусе.

[2]Густав Христианович Гасфорд (1794 – 1874 гг.) – западно-сибирский генерал-губернатор в 1850 – 1861 гг.

[3]Любовь Федоровна Гасфорд (1829 – 1852 гг.) – вторая супруга генерал-губернатора Г.Х. Гасфорда. В ее честь в Омске были названы Любина роща и Любинский проспект. Прожила в городе недолго, однако, успела запомниться горожанам своей добротой и отзывчивостью. Умерла от чахотки. В 1990-е гг. в Омске ей был поставлен памятник, который является одним из самых главных символов города.

[4]Александр Осипович Дюгамель (1801 – 1880 гг.) – западно-сибирский генерал-губернатор в 1861-1866 гг.

[5]Великий князь Павел Александрович (1860 – 1919 гг.) – младший сын и последний ребенок императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Убит большевиками в 1919 г. В его честь назван город Павлодар.

[6]«Записки из Мертвого дома» – повесть Ф.М. Достоевского, завершенная в 1862 г. Произведение было создано под впечатлением от пребывания Достоевского в Омском остроге в 1850 – 1854 гг.

[7]Анна Радклиф (1764 – 1823 гг.) – английская писательница, одна из основательниц жанра готического романа.

«Odi et amo. Excrucior»*

Ненавижу и люблю. Измучен. (лат.)

Из тьмы к моей шее тянулась рука. Она коснулась моего горла и застыла на нем. Я попыталась закричать, но услышала только слабый писк, сердце сдавило страхом и отчаянием. Я не могла ничего крикнуть и сказать, позвать хоть кого-то из этой тьмы, кого-то, кто пришел бы и спас меня. Рука, которая была только кистью, словно бы висевшей в воздухе, вдруг дернулась и сжалась на моей шее. Я попыталась пошевелиться, но не смогла, а чья-то отделенная от тела плоть продолжала сжимать мое горло, и я лишь беспомощно задергалась, словно брошенная кукольником марионетка. Раскинув руки, я попыталась схватиться за что-нибудь, но почувствовала, что упираюсь во что-то твердое. Рама. Это картинная рама, а рука, что тянется к моей шее – она из этой картины, а я и мой жуткий неведомый душитель словно бы находимся в пустой и полой тьме по разные стороны этой рамы.

«Спаси меня, Господи! Или пошли мне защитника…того, кто покончит с этим…» – подумала я.

«Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…»

Из тьмы выглянуло лицо, но это был не тот, кто мучил меня. Я плохо его запомнила, но лицо это было красивым, и казалось, я уже видела его раньше. Тот, кто пришел мне на помощь, вдруг взмахнул рукой, и в ней блеснуло холодное пламя чистой стали, а через мгновение я начала дышать.

– Кто ты? – воскликнула я, протягивая руки к человеку, который меня защитил, а он смотрел на меня светлыми глазами и, словно бы не видел, что я говорю с ним и тяну к нему руки. Он совершенно точно видел меня, но я будто была для него застывшей статуей.

Когда наши сани тряхнуло на очередной ледяной колдобине, я была даже рада резкому пробуждению. На моем плече, почти прислонившись к шее, болталась отчего-то очень тяжелая голова Татьяны, сну которой и колдобины не были помехой. Я вгляделась в полумрак нашего экипажа и поняла, что сидящий напротив меня Михаил не спит, зато батюшка сопит сразу за двоих.

– Ты очень беспокойно спала, – нахмурившись, сказал мой жених, – в какую-то минуту я даже думал разбудить тебя.

– Где мы? – я все еще пыталась разлепить совершенно сонные глаза и вглядеться в темную снежную даль за окнами крытых саней, а потому ответила совсем невпопад.

– Подъезжаем к Посельской Саргатке, – ответил Михаил, подвигаясь ко мне и беря за руку, – видишь, сколько мельниц за окнами?

Я сжала его руки и выглянула в окно – на фоне темно-синего неба и уходящей вдаль снежной глади вырисовывались крылья высоких ветряных мельниц. Здесь их было много – должно быть, около десяти.

– Мы будем останавливаться? – спросила я.

– Николай Михайлович, перед тем, как уснуть, просил, чтобы я скомандовал. Хочет немного передохнуть на постоялом дворе, значит, через несколько минут мы сможем, наконец, выпить горячего чаю и что-нибудь съесть. И все же…что тебе снилось?

Я покосилась на отца и Татьяну, а потом наклонилась к Михаилу и зашептала:

– Больше не буду слушать истории Быстряева. Кажется, мне приснилась та байка про картину и руку, что шарила по стене. Только в моем случае рука меня еще и душила.

– Татьянина голова, – Михаил кивнул на горничную, – должно быть, сдавила тебе плечи и шею, отчего и