Другая сторона стены - Надежда Черкасская

это неправда. Так вот, она мне говорила, что в той деревне, откуда они с Варварой родом, какая-то крестьянка доила по утрам корову и стала замечать, что у той что-то не в порядке, к тому же, еще и молока становилось все меньше, а потом совсем пропало. Тогда она притаилась ночью в сарае – страшное дело! – то ли с серпом, то ли с ножом. И в какой-то момент в сарай забежал заяц. Он подскочил к корове и начал пить у нее молоко. Тогда женщина поняла, что это кто-то нечистый, размахнулась и отсекла зайцу лапу. А утром по каким-то делам пошла к соседке, а у той рука перемотана.

– Словом, бродячий сюжет, – подытожил Михаил, – и оно, в общем-то неудивительно. Мне кажется, было что-то подобное даже у братьев Гримм. Да и все они, кого ни возьми, хоть Гриммы, хоть Лённрот, хоть Афанасьев о таких сюжетах говорят и пишут.

– Не знаю я, о чем это вы говорите, Михаил Федорович, а я все об одном – дьявольщина среди нас, и от нее надобно только честным крестом да каленым железом спасаться.

– Разное бывает, не спорю, и крест – первое спасение. Но все эти сюжеты и правда бродячие, со множеством вариаций, так же, как, впрочем, и сказки. Вспомните, рассказывала ли вам матушка или няня, если она у вас была, какую-нибудь сказку на ночь. И каждый раз она ее могла сказывать по-разному, а иной раз доходило и до того, что основная часть сказки повторилась – к примеру, нерадивый отец увел детей в лес, потому что так повелела мачеха, а все остальное совсем другим оказалось. Так и с этими страшными историями.

Быстряев в который раз за день махнул рукой и пожал плечами – должно быть, ему было уже лень спорить. Но Михаил был прав – таких историй по свету и правда ходило очень много.

Навстречу нам все также шли люди. Одна проходившая мимо нас довольно дородная и богато одетая дама средних лет, шедшая под руку с тщедушной девицей лет шестнадцати, особенно долго раскланивалась с Сергеем Петровичем. При этом она восторженно поглядела на Михаила, однако, заметив, что мы с ним держимся под руки, кажется, потеряла интерес.

– Кто эта дама, что так весело вас приветствовала? – усмехнувшись, спросил Михаил. Быстряев состроил кислую мину.

– Ох уж она мне… Это местная сваха! Тут этих свах, как сельдей в бочке, причем, обоих полов. Мне иногда кажется, что в этом городе только три вида занятий: быть чиновником, военным или свахой.

– Город уж такой – женщин не слишком-то много, да и из-за холодов мало кто хочет сюда ехать на службу. Надо ведь как-то людям искать любовь, – откликнулся Михаил. – Так и что эта самая сваха?

– А в том-то и дело, что я у ней на примете уже Бог знает сколько времени, – ответил Сергей Петрович, – здесь вообще с этим всем надобно держать ухо востро – ты и оглянуться не успеешь, как тебя возьмут в оборот и живо оженят, да так, что и сам не поймешь, как это случилось. Но я не сдаюсь, хоть и знаю, что рано или поздно могут и до меня добраться. Я свою судьбу скую сам!

Что под этим имелось в виду, мы с Михаилом уже знали.

В какой-то момент мы осознали, что свернули с той дороги, по которой шли, и оказались, кажется, уже в другом форштадте.

– А вот, смотрите-ка, – Сергей Петрович указал тростью на одноэтажный серый деревянный дом, – это летние арестантские палаты, так что, стало быть, Достоевский и тут побывал.

Я бросила взгляд в сторону от госпиталя и увидела далеко, в самом конце, наверное, уже следующего форштадта высокое темное строение – водяную мельницу с большим колесом. По мельнице было видно, что она давным-давно ничего не мелет, и было непонятно, зачем стоит. Разве что, для того, чтобы кого-то напугать? Улица рядом с ней была почти пуста – стояло лишь около десятка небольших пятистенков, да людей было, в общем-то, совсем мало.

– А туда не пойдем – это Мокрый форштадт, – сказал Быстряев.

– Как же, неужто даже про эту мельницу нам какую-нибудь байку не скажете? – удивился Михаил, – я думал, про такое место вы обязательно что-то знать должны.

– Толком я о ней ничего не знаю, – сказал Сергей Петрович, вдруг посерьезнев и встав у дороги, опершись на трость, – разве только то, что в целом обо всех водяных мельницах говорят… Есть такое поверье, что хозяин любой водяной мельницы всегда вынужден заключать договор с самим нечистым или с водяным, мол, чтобы колесо всегда исправно вертелось, а для этого он должен принести ему жертву. Одни говорят, что это должно быть любое животное черной масти, а другие – что человек. Так или иначе, но от мельника ничего хорошего ждать не приходится.

– И я о таком слышал, – задумчиво глядя вдаль и сжимая мою руку, ответил Михаил. – Ты устала, Софьюшка? – спросил он.

– Разве что немного, – ответила я.

– А который час? – вдруг спохватился Быстряев.

– Четыре пополудни, – сказал Михаил.

– Боже ж ты мой! – Сергей Петрович с размаху ударил себя ладонью по лбу, – Ведь я совсем забыл, что мне через четверть часа надо быть в управе! Сильно ли вы обидитесь, ежели я вас оставлю прямо здесь и умчусь навстречу головомойке от моего начальства?

– Не беспокойтесь, – Михаил улыбнулся, пожимая ему руку.

– Премного благодарны вам за то, что побыли нашим путеводителем, – добавила я.

Через минуту Быстряев уже мчался в экипаже в сторону управы, а мы с Михаилом все еще стояли возле арестантских палат.

– Пойдем-ка, любовь моя, найдем себе место повеселее, – сказал он, вновь бросая взгляд на темнеющую вдали мельницу. – К тому же, сейчас начнутся сумерки, а в такое время куда как хорошо быть где-нибудь, где тепло и радостно.

Вскоре мы уже ехали в экипаже, а еще через несколько минут остановились у большой каменной гостиницы, в которой отец не смог найти номеров – она очень часто была забита до отказа. Однако мы направились туда, потому что там был ресторан.

Вскоре передо мной на столе выросла гора шоколадных пирожных, задымилась чашка кофе, а Михаил настойчиво желал, чтобы все было мной съедено и выпито.

– Ни в коем случае нельзя гулять по городу в голодном состоянии, – сказал он, подвигая ко мне чашку.

– В сытом тоже тяжеловато, – усмехнулась я, – к тому же, я это все не съем.

– А мы никуда не торопимся, и я помогу, – он улыбнулся, –