Другая сторона стены - Надежда Черкасская

причина тому – ваша подруга Маргарита. Если бы вы только знали, как хотел бы я повидать ее еще хоть раз! На мое предложение она ответила отказом, да еще этот доктор…! Словом, единственное, о чем я могу думать, это о том, как мне сделать так, чтобы она согласилась стать моей женой.

– Сергей Петрович, дорогой… – Михаил посерьезнел и, доверительно наклонившись к Быстряеву, сказал: – При всем моем уважении к вам, я могу вам точно сказать: Маргарита не согласится ни при каких условиях. Она слишком тяжело перенесла утрату своей первой любви. То был мой лучший друг, и потому я чувствую себя ответственным и за нее тоже.

– Конечно, конечно, я понимаю, – Быстряев смягчился, – однако, и вы должны понять, что такая барышня, как Маргарита, не может оставаться одна. Ей всенепременно нужны забота и любовь, иначе она совсем зачахнет в своей печали. И я готов быть с нею рядом, даже если от нее не будет взаимности. Да мне и не нужно, чтобы она в меня влюблялась – просто пусть позволит любить себя.

Михаил вздохнул, и мне даже показалось, что он пожалел о том, что вообще встретил в своей жизни Быстряева, однако, делать было нечего – нужно было найти выход из этого лабиринта.

– К тому же, я знаю, что доктор тоже в нее влюблен, – Быстряев был настолько прям и откровенен в своих утверждениях, что не смущался совершенно никого, и говорил то, что думал. – Но вот увидите, он проиграет.

Я заставила себя промолчать, чтобы не подливать масла в огонь, однако, было ясно, как белый день: если Маргарите все-таки захочется сделать выбор, она выберет Розанова, которого знает гораздо лучше, чем Быстряева с его неожиданными взмахами руками и громким голосом. Можно было не сомневаться, что Розанов ей дорог, хотя я и совсем не была уверена, что он имеет хоть какие-то шансы стать ее романтическим интересом. И, тем не менее, у Быстряева этих шансов было еще меньше, однако, он явно был настроен на лучший исход дела.

Мы с Михаилом в который раз за вечер переглянулись, и он вдруг подмигнул мне, а потом сказал, обращаясь к Сергею Петровичу:

– Вон там, в дальнем углу залы стоит барышня, которая явно была бы не прочь перемолвиться с вами парой слов.

Я постаралась незаметно глянуть в то место, на которое указывал Ангел, и через несколько секунд увидела высокую и худую, как жердь, девицу в голубом платье, справедливости ради, весьма милую лицом. Была она блондинкой с красивыми длинными локонами, спускавшимися на плечи.

– Ай, – махнул рукой Быстряев, – дочь кого-то там из чинов артиллерийского ведомства. И вообще, девица – протестантка. Так что даже не старайтесь перевести мое внимание на нее.

– То есть, то, что Маргарита – католичка вас никак не смущает? – удивленно спросил Михаил.

– А то как же? Смущает! – отчеканил Быстряев, оглаживая черную бороду, – но оно ведь как в Своде законов сказано? Открываем том десятый, часть первую – «Свод законов гражданских», там у нас книга первая – о правах и обязанностях семейственных, глава вторая – «О браках христиан неправославного исповедания между собою и с лицами исповедания православного, и о метрической записи браков раскольников». Там сказано, что ежели совершается брак между православным и католиком, то брак этот может быть оглашен только в православной церкви, но для этого требуется, чтобы католик предоставил документ, где будет написано, что этот католик не женат или не замужем и может вступить брак, и должно быть дано этому лицу удостоверение от местной полиции – а это, мой дорогой Залесский, ваша вотчина – и ксендза. В Пореченске его нет, но в Омске очень даже имеется. Так что, ежели вы вдруг думаете, что я отступлю, то это зря. Вы, я гляжу, Михаил Федорович, себе отхватили такой адамант, что и посоперничать с вами в удачливости куда как тяжело, а мне, смотрите-ка, не разрешаете добиваться взаимности от барышни, в которую я влюблен.

Быстряев сделал решительную мину и скрестил руки на груди, а Михаил стоял, не зная, что и сказать в ответ на эту долгую тираду, но мне показалось, что он начинает злиться. Правда, нельзя было точно сказать, так ли это, поскольку злым я его никогда не видела, однако, необычное выражение его лица и глаза, сделавшиеся из голубым совсем стальными, навели меня на мысль о том, что надо вмешаться в эту странную беседу. Быстряев был хорошим человеком, но больно уж шумным и немного себе на уме.

– А мы вот с Михаилом Федоровичем уже второй день хотим осмотреть те места, где в Омске изволил пребывать Достоевский, – сказала я, – Быть может, вы завтра покажете нам хоть что-нибудь из этого? К тому же, я хотела заглянуть в какие-нибудь магазины и ателье, поскольку мне обязательно нужно заказать подвенечное платье и много разных вещей к свадьбе.

На моих словах о предстоящем венчании лицо Михаила смягчилось, он осторожно взял меня за руку и поднес ее к губам.

– Ты права, Софьюшка, я бы очень хотел все это посмотреть, но сначала решим все твои вопросы. Поскольку так уж вышло, что Омск – единственный ближайший город, в котором можно приобрести все, что тебе нужно, мы должны обеспечить тебя всеми необходимыми вещами.

– К тому же, после свадьбы мы едем в Петербург, а оттуда – в Москву, к родным Михаила Федоровича, – с улыбкой сказала я.

– Так вы из Москвы? – прогрохотал Быстряев, – Что ж, родители будут рады, когда узреют, какое сокровище вы нашли в дальних заснеженных лесах.

– К сожалению, не узреют… – взгляд Ангела стал совсем печальным, и я осторожно взяла его за руку, – отца не стало еще десять лет назад, а матушки – совсем недавно. Но у меня есть четыре сестры. Все они – и те, что старше меня, и те, что младше, уже замужем, а потому один лишь я пока не семейный человек. Но и это ненадолго. Еще у меня есть дядюшка, который живет и зудит мне на радость в своей подмосковной усадьбе.

– А что же, ведь и у вас там, под Москвою, должно быть какое-то свое владение, – задумчиво произнес Быстряев. Михаил кивнул.

– Есть кое-что, однако, пока им управляет все тот же дядюшка.

– Так вы, стало быть, увезете Софью Николаевну после того, как поженитесь? – воскликнул Сергей Петрович.

Я в который раз об этом задумалась. Мы много говорили с Михаилом о том, где могли бы жить – он не особенно рвался в