Другая сторона стены - Надежда Черкасская

на гвозде не оказалось. Решив, что его унесло ветром, и он упал в грязь, я, выругавшись себе под нос, отправилась искать лампу, которую Паша включал, выходя на свои ночные перекуры.

– Да будет свет, – прошептала я себе под нос, когда нашла выключатель. Лампочка озарила внутренний двор мягким желтым сиянием, я огляделась, но поняла, что дождевика как не было, так и нет. С минуту я стояла в ступоре, думая, где его искать, однако, мои размышления прервались скрипом открывающейся двери.

– Ты чего, Поля? – донеслось со стороны пристройки. Конечно, это был Паша. Он спустился с крыльца, одетый в черную толстовку и джинсы. Все нормально? Ты какая-то потерянная сегодня.

– Да нет, я… просто дождевик ищу, – ответила я, все еще осматривая двор.

– Ох, Господи… Так это твой был? Я его занес внутрь, – ответил он, подходя ближе ко мне. – Слушай, что случилось? – прямо спросил он. – Ты с утра совсем другая была.

Я подняла на него взгляд и посмотрела в серо-голубые глаза. Он глядел на меня серьезно, с тревогой и непониманием, а потом осторожно взял за руку, и я слегка вздрогнула. Мои руки были привычно холодными, но согрелись от его ладоней через какие-то пару секунд.

– Что случилось? – повторил он, – Только не говори мне, что ничего. Я тебя знаю целых две недели, и за это время понял, что у тебя даже кожа цвет меняет, когда ты нервничаешь.

Я попыталась высвободить руки и отстраниться, потому что не знала, что говорить, но он не отпустил меня. Неприятный разговор с Олей вспоминать совсем не хотелось, потому что я понимала: если Паша поймет, что сказанное ей меня задело, он поймет и то, что нравится мне. Я в очередной раз подумала о том, как глупо выгляжу, когда общаюсь с парнями. Хорошо, что хотя бы Дима меня совсем не смущает.

Дождь, который до этого лишь слегка накрапывал, вдруг пошел чуть сильнее.

– Постой, Поля. – Паша все еще держал меня, – Пережди его со мной, он сейчас закончится. Я что-то сделал, так ведь? – спросил он, все еще глядя мне в глаза.

– Нет, – я помотала головой, и тут у меня вдруг вырвалось: – Твоя однокурсница Оля сегодня весь день какую-то чушь несла.

И зачем я это сказала?

– О Господи, и что ей надо было? – Паша слегка улыбнулся. Отступать было поздно – я надеялась, что смогу придумать какую-то другую историю, но ничего в голову не приходило, и пришлось говорить правду.

– Сказала, будто ты говорил ей, что она похожа на Софью.

– Оля на Софью? – удивленно переспросил он, – Мне бы и в голову не пришло такое сравнение, и откуда она взяла это?

– Она сказала, что ты за ней бегал весь прошлый год. И что ты не пропускаешь ни одной юбки, а потом всех бросаешь, и поэтому она не ответила тебе взаимностью. Кажется, так, – я вымученно улыбнулась и снова попыталась высвободить ладони, но он только сильнее сжал их.

– Я так понимаю, если я скажу, что это полный бред, то ты мне уже не поверишь? – серьезно спросил он.

– Паш, ты не обязан передо мной отчитываться, – я покачала головой, – Было и было – это ведь твоя жизнь, и я здесь совсем ни при чем.

– Нет уж, Поля. Все, что она сказала – чушь. И ты очень даже при чем, потому что…

Он не договорил и притянул меня к себе. Губы у него тоже оказались теплыми, и я, почувствовав их на своих, таких холодных, неожиданно для себя самой еще сильнее прильнула к нему, чтобы совсем забыть о холоде. Я закрыла глаза и решила на несколько мгновений забыть обо всем: о своих страхах и неуверенности, о тех жутких снах, которые так часто мучили меня, потому что с ним мне правда было хорошо.

Но это наваждение пропало – я вдруг очнулась, вздрогнула и осторожно отстранилась от него.

– Поля… – прошептал он.

– Все хорошо…мне просто…спокойной ночи, – быстро проговорила я и, метнувшись к двери, через секунду скрылась внутри пристройки.

Во дворце и в остроге

В конце января, когда морозы немного утихли, батюшка вознамерился отвезти нас с Михаилом в Омск. У моего родителя там вдруг обнаружились срочные дела, а нас он решил захватить с собой, дабы мы, по его словам, «немного вышли из тени в свет». Что и говорить, мне и без поездок было хорошо, однако, я понимала истинную цель, которую преследовал отец – он радовался нашей предстоящей свадьбе и хотел поведать об этом всему омскому высшему обществу, да не просто поведать, а показать их взорам жениха и невесту.

И, надо сказать, я не обижалась на него из-за этого, а уж Михаил – тем более.

В последний раз в Омске я была почти полтора года назад и поразилась тому, как он менялся на глазах. И хотя я знала, что многие люди, гостившие в нем, отзывались о городе не так уж хорошо, говоря, что и общество в нем не такое блестящее, как в Томске или Иркутске, что резиденцией для генерал-губернатора он был совсем жалкой, и что купечества там толком не было, я все же его по-своему любила.

Это был город, в своем роде, казарменный, город военных и чиновников, но это был мир, к которому я привыкла. В нем удивительным образом умудрялись сочетаться немощеные улицы и веселые гуляния и маскарады в Загородной Роще, где летом местные дамы из «общества» угощали самоварным чаем и шаньгами.

Приехав в город, первым делом мы направились в Никольский казачий собор – высокую и светлую церковь, с красивым иконостасом, где часть икон была в золоченых ризах. Мы попали на службу и отстояли ее до конца, хотя и были уставшими после долгой дороги.

Напротив Казачьего собора, высокого и белого, с зеленым куполом, высился недавно выстроенный костел – тоже белый и большой. Когда мы вышли из собора, я остановилась и, взяв Михаила за руку, прошептала:

– Ты когда-нибудь слышал, как играет орган?

– Однажды слышал в Москве, – ответил он, улыбаясь, – его звучание тяжело и торжественно, и я встречал людей, которые не любят подобную музыку. По мне же, звучит он прекрасно, словно на тебя снисходит какая-то великая сила.

– Вот и мне бы услышать… А знаешь, я хотела бы, чтобы Маргарита когда-нибудь играла на органе в этом костеле. Я думаю, что это дало бы ей утешение.

– Да, – кивнул Ангел, – музыка даст ее душе сил. Но ты знаешь, что здесь нет органа.