Другая сторона стены - Надежда Черкасская

мерзость запустения, и неизвестно, от чего. Ушли ли его сыновья в отряды повстанцев, а может, никого у него действительно не было. К тому же, прошло столько лет, а я до сих пор – не смейтесь – так и не узнал, на чьих землях мы были. Нас так водило по кругу еще двое суток после того, как мы сбежали из той странной обители, что мы и не поняли, где находились. Кольцо собою представляет лишь традиционную для большинства шляхты часть герба – рыцаря в забрале – и все тут. Так что, мне кажется, ничего в этом кольце нет, а владел им просто-напросто сумасшедший.

– Но ведь вы говорили, что видели на лестнице его двойника! – напомнил отец Александр, – что он держал перо в левой руке, тогда как, вернувшись в кабинет, вы нашли, что он держит его в правой.

– Я думаю, что старый пан был не в себе и видел собственного двойника, но считал, что в этом как-то замешано кольцо. Может быть, он думал, что с помощью кольца можно управлять какими-то силами? – отец пожал плечами, – но зачем он отдал его мне, чтобы потом сжечь дом?…

Отец Александр покачал головой, словно не зная, что тут можно еще сказать. Мы с Михаилом снова переглядывались, а Татьяна застыла на месте от страха. Раньше она не слышала эту историю, и теперь, очевидно, была впечатлена, к тому же, не поняла половины, потому что никто не пересказывал ее в таком виде, в котором она существовала изначально, и горничная услышала лишь отрывочные сведения.

– И все же, Николай Михайлович, я бы на вашем месте что-нибудь сделал с этой коллекцией… – покачал головой отец Александр. – А то кто может знать, что случится…

– В этом вы правы, – родитель мой закивал, – никто не знает своего будущего: ни плохого, ни хорошего. Неисповедимы пути Господни! Сегодня утром ты садишься в сани и едешь в Пореченск с бумагами, а потом тебя находят зарезанным, как бедного Нестора Семеновича. И, самое главное, убийц и след простыл, и никаких улик. Ей-богу, я уже иногда готов руки опустить от того, что мне кажется, будто бы мы все беспомощны. И ведь важные бумаги пропали: и те, что касались его акцизных вопросов, и те, что он вез к нам в Пореченск с оказией. Но… – он взмахнул рукой, – не будем сейчас об этом. Мне еще ответ держать перед генерал-губернатором. К тому же, теперь всегда надо быть начеку – мы не знаем, кто убийцы, а я грешу на ссыльных, поскольку некоторые из них у нас, уж простите, праздно шатаются по всей Сибири, чего я бы, будь моя воля, никогда бы не допустил. Но теперь уж мы за них взялись…

Что поделать – с такой службой, как у моего батюшки, все разговоры рано или поздно сводились к жалобам, восстаниям и арестам. Мы с Михаилом сидели, все так же переглядываясь и стараясь не перебивать отца, Татьяна же после истории о кольце cбежала в комнату, в которой нас с ней поселили, и не выходила оттуда до самого конца беседы.

***

Следующим вечером мы все же оказались на приеме у генерал-губернатора. Был он, как и многие, из обрусевших лифляндцев, весьма приятный человек, немногим старше моего отца, с которым находился в хороших отношениях. Сошлись они на общей теме – прошлом польском восстании, в подавлении которого оба участвовали, да на путешествиях, потому как оба бывали во множестве мест. Впрочем, и с Ангелом генерал-губернатор нашел при знакомстве кое-что общее – помимо того же подавления восстания – он, хоть и получил домашнее образование, экзамен на военный чин держал в Пажеском корпусе.

Однако и мне пришлось здороваться, а также делать книксены, хоть я и была знакома с генерал-губернатором.

– Вот, Александр Осипович[4], так вышло, что Михаил Федорович через месяц после своего приезда к нам в Пореченск осчастливил меня, старика, тем, что сделал предложение моей дочери Софье. Софью тоже, впрочем, осчастливил – что ж это я?

– Это Софья осчастливила меня, – не удержался Михаил. Генерал-губернатор заулыбался:

– Что же могу я сказать, Николай Михайлович? Редко кому так везет с теми, с кем выпадает ему делить службу, а потому поздравляю вас с таким ценным человеком в вашем городе и вашей семье. О Михаиле Федоровиче я давно был наслышан – еще с его ирбитских времен, и, надо сказать, в Пореченске он себя показывает так же, если не лучше.

Когда все формальности были соблюдены, я смогла, наконец, рассмотреть общество, собравшееся в большом зале генерал-губернаторского дворца – огромного здания с бельведером и древком, на котором устанавливался штандарт. Женщин во дворце оказалось мало, намного меньше, чем мужчин, что и объяснялось казарменностью города. Мужчины же были, в основном, пожилого или зрелого возраста, что объяснялось тем же.

Поняв, что отец и генерал-губернатор начинают переходить на обсуждение своих слишком уж серьезных и порой не очень приятных тем, я откланялась и, потянув за собой Михаила, хотела было предложить ему ускользнуть куда-нибудь, где нам никто не наскучит своими беседами. В свете свечей в медных канделябрах немногочисленные дамы сверкали своими драгоценностями, и, проходя мимо них, я отметила про себя, что самые молодые – а были они моего возраста и немного постарше – смотрят на моего жениха, совершенно не стесняясь меня. Михаил же, будто наивный ребенок, словно бы и не видел этих взглядов, обращенных к нему, и раскланивался с дамами постольку-поскольку, так, как и велели правила этикета.

Словом, ни моему жениху, ни мне ни до каких девиц совершенно не было дела.

Но не успели мы найти место, где можно бы было присесть и наговориться вдоволь, к нам из-за бархатной вишневой портьеры, словно в готическом романе, метнулась среднего роста темная фигура. Фигурой оказался не кто иной, как Сергей Петрович Быстряев. Он тут же захватил нас в вихрь своего нескончаемого разговора.

– Подумать только, кого я здесь вижу! – он взмахнул руками, сопроводив это действие громким хлопком, таким, что можно было подумать, что в зале что-то взорвалось.

– И мы вам рады, дорогой Сергей Петрович, – откликнулся Михаил, – как же вы поживаете?

Быстряев снова махнул рукой, на этот раз не так торжественно, а на лице его обозначилась какая-то явная печаль. Я не сомневалась, что его и не нужно будет просить рассказать свою историю – он сам все поведает без лишних упрашиваний и слов.

– С тех пор, как уехал из вашего Пореченска, все не знаю покоя. Лишился сна, и