Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Татьяна, которую отец решил взять с нами для того, чтобы она помогала мне собираться на светские вечера, удивленно оглядывала широкие улицы города. Она тоже здесь бывала, но давно, а потому ее все удивляло еще больше, чем меня. Она непременно хотела попасть в «настоящий магазин» и ателье, чтобы увидать готовые наряды и посмотреть на то, как с меня будут брать мерки для подвенечного платья. А еще у нее было странное желание – поглядеть на красивую круглую шляпную коробку.

Михаил непременно хотел видеть «мертвый дом», который в своем недавнем произведении живописал Достоевский, однако, поглядеть на него мы решили позднее, хотя и отошли немного дальше от собора, дабы полюбоваться на реку Омь, берега которой соединял деревянный мост. Город стоял на двух реках: Иртыше и Оми, которая была его тонким и, в общем-то, довольно мелководным притоком, По обоим берегам этой реки и стояли все главные казенные и присутственные здания, составлявшие основную часть каменных построек города. Чуть дальше лежало сероводье Иртыша, в январе, конечно, скованное толстым слоем белого льда, и таким образом город лежал на обоих берегах Оми, которые составляли правый берег Иртыша. Левый же берег большой реки был пуст, и это было в особенности заметно зимой – белая даль расстилалась на много верст и в свете яркого зимнего солнца слепила глаза.

– А еще я слышал, – со смехом говорил он, – что где-то за Бутырским форштадтом, есть одна местная достопримечательность – удивительной огромности лужа, которую сравнивают с озером.

– Это в Мокром форштадте! – с улыбкой отвечал отец, – потому-то его так и назвали, а лежит он аккурат за Бутырским рядом с Выползками. Но там кроме той лужи и смотреть нечего – разве только старую покосившуюся мельницу на заросшей запруде, только-то и всего.

Вскоре батюшка, вознамерившись все же, наконец, отдохнуть, со свойственной ему живостью уже где-то выхватил экипаж и, затолкав нас туда, приказал кучеру править ни много ни мало к Кадетскому корпусу, об учебе в котором нам не так давно с упоением вещал Сергей Петрович, рассказывая свою страшную историю про лес. Оказалось, что именно в корпусе нас и должны были приютить – у отца здесь имелся давний знакомый, законоучитель кадет, находящийся в сане протоиерея.

– Отец Александр[1] – любитель искать разные древности и рассказывать о них. А также любит предостерегать меня об опасностях моей «чудовищной» коллекции, – подкручивая усы, предупреждал батюшка, сидя напротив нас в экипаже. – Человек он добрый и, когда надо, веселый, дети у него тоже имеются, и дочь не так давно вышла замуж за одного омского чиновника. Он-то нам и покажет все здесь: и Достоевского, и кого хотите, и по всем церквам нас тоже проведет, да к тому же, надо будет своим присутствием почтить и генерал-губернатора, раз уж мы с вами здесь соизволили оказаться.

Священник и вправду оказался таким, каким его описывал отец – добрым человеком с веселым нравом. Он расположил нас в трех комнатах своей квартиры, и, отдохнув после долгой дороги, мы, наконец, заставили себя выйти, чтобы отобедать.

Хозяин был почти одного возраста с моим отцом и не так давно возведен в сан протоиерея. Хозяйка его – матушка Мария тоже оказалась женщиной приветливой, и охотно завела и поддерживала долгий разговор и со мной, и с Татьяной, которая, кажется, в отсутствие старшей сестры немного терялась, по ее выражению «будучи в обществе» и которую хозяйка усадила обедать с нами.

– Так мы для тебя, Татьяна, уже и не общество! – добродушно рассмеялся отец, услышав это, – Вот так вот, дорогие хозяева. Живем в лесу, молимся колесу, прости, Господи! – он осенил себя крестом.

О чем только отец Александр нам не рассказывал во время обеда: и о все тех же разных сибирских древностях, и о распространении христианства в Сибири, и об иконописании, и даже о добыче соли. Потом вспомнил бывшего генерал-губернатора[2], вышедшего в отставку и уже уехавшего из города с третьей по счету женой, и его вторую жену, умершую в Омске.

– Прожила она здесь, бедняжка, всего-то год, кажется. Все в последние месяцы гуляла в той роще, – он неопределенно махнул рукой, – Упокой, Господи, душу рабы Твоей Любови[3]. А третью жену губернатора звали Надеждой…

Половину этих историй я знала, но Михаил сидел, стараясь не упустить ни слова. Голубые глаза его внимательно смотрели на священника, потом он переводил взгляд на меня, улыбался и снова весь обращался в слух.

Но вот настал момент, о котором нас предупреждал отец.

– А что вы, дорогой Николай Михайлович, так и не распрощались со своей, с позволения сказать, дивной коллекцией? – учтиво осведомился священник. Мы с Ангелом едва заметно переглянулись, улыбнувшись друг другу.

– И напрасно вы ругаете ее дивной, – усмехнулся отец, – и хоть мы уже много раз о том говорили, а все же скажу: ведь и вы собираете разные древности, так отчего бы мне не быть коллекционером. К тому же, возможно, когда-нибудь я передам ее в какой-то музей.

– И все бы ничего, Николай Михайлович, – отец Александр приложил руку к сердцу, – но ведь вещи, что собраны у вас, все они объединены одним неприятным свойством, о котором вы и сами говорили: они так или иначе связаны с каким-то колдовством или необъяснимыми страшными явлениями.

– Положим, в фигурках, что стоят на полках, ничего особенного нет – это лишь часть культуры народов разных стран. Тот ящик для охоты на вампиров содержит лишь то, что этих самых означенных вампиров отпугивает.

– Хорошо, а что касается этой вашей кости? – воскликнул священник, – вы не думали о том, что кто-то может использовать ее, так сказать, по назначению? Или это странное кольцо…

Отец слегка недовольно кашлянул, а у меня внутри все перевернулось. Каждый раз, когда речь заходила об этом кольце, мне становилось не по себе – вспоминался рассказ батюшки о пережитом им в ту далекую страшную ночь, когда он едва не умер от тошноты, а потом старый поляк всучил ему это странное кольцо и сжег свой собственный дом.

– Я держу его в своем доме исключительно потому, что надеюсь однажды понять его свойства, – ответил отец. – Тот польский пан не рассказал мне толком ничего – он только напугал меня, стоя тогда на лестнице. К тому же, я думаю, что он был сумасшедшим – только и всего. Придет ли нормальному человеку в голову сжигать свой собственный дом? Впрочем, там и дом был странный – повсюду