Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Когда-нибудь все поисправятся, да и не будет этого острога, – бодрым голосом возвестил Сергей Петрович, – и Сибирь станет Раем земным. Для того мы с вами, Михаил Федорович, и работаем – чтобы все так и было.

– Да вы сегодня веселы и в будущее глядите, как в цветной калейдоскоп, – Михаил усмехнулся, – что, впрочем, наверное, и хорошо. Ну как тебе, Софьюшка, местная достопримечательность? Хотя ты уж, должно быть, все тут видела.

– Я бывала рядом с крепостью, – я кивнула, – так что и каторжанами меня не удивить. К тому же, помимо каторжан здесь и ссыльные живут, и иногда ты их не отличишь от обычных местных жителей.

– Да, это как есть! – согласился со мной Быстряев, – пройдет какой-нибудь хлыщ фатящего вида, а потом – батюшки! Оказывается, поляк, да к тому же, ссыльный. Этот, стало быть, из таких, которые без лишения всяких состояний сюда отправлены.

Мы пошли вперед, туда, куда нам указывал своей тростью Быстряев. Навстречу нам и правда попадались разные люди: и военные, и штатские, и замотанные в шали и зипуны бабы с котомками, и мужики в меховых шапках и шубах. Все спешили по своим делам, а яркое зимнее солнце серебрило и золотило белые сугробы, тянувшиеся далеко, до самого Иртыша. За ним снег превращался уже в сплошную белую гладь, и только совсем далеко-далеко виднелись темные полосы – то ли леса, то ли просто перелески. Кто был там? Бывали ли хоть иногда там люди, ездили ли по каким-то делам? А будет ли там что-то? Может, однажды вырастет новая часть города. Тогда, когда нас всех, здесь стоящих, уже не будет…

– Жаль, не приехали вы весною или летом… – сокрушался Сергей Петрович, – и не только из-за гуляний в роще, а в общем, скажем так, фасоне. Летом гулять хорошо, правда, дороги пылят, потому как цельных длинных мостовых у нас нет, хотя камень в городе можно купить, и купить кубическую сажень очень даже за дешево. Летом хорошо из-за погоды – тепло, а то и жарко, дни стоят длинные, и можно прогуливаться едва ли не до полуночи, а закаты! – он порывисто махнул рукой, – Нигде, помяните мое слово, нигде нет таких закатов, как в Омске! Поезжайте куда угодно: в Англию, в Штаты Американские, в Рим, в Африку – нигде таких не найдете, даже в пустынях, где одни только пески, пирамиды и небо.

– А бывали вы в пустыне, Сергей Петрович? – с улыбкой спросил Ангел, на что Быстряев отмахнулся:

– А зачем мне, если я и так знаю?

Обсуждать омские закаты Быстряев, кажется, был готов вечно, но вскоре он перешел на свой излюбленный жанр и начал стращать нас новой порцией леденящих душу историй.

– «Рассказали мне тут одну байку – хотите верьте, хотите нет, – заговорщицким тоном начал он, – мол, лет этак двадцать назад один здешний чиновник захотел приобрети для своей жены подарок к именинам. Она у него большая охотница до разного искусства была, и дома уж целый склад был и картин, и скульптуры, и всего остального подобного – дама была мотовка, одним словом, ну да Бог с ней. И пришло в голову ему приобрети ей какую-нибудь картину, ну самых исполинских размеров из всех, что найдется в Омске, а с этим, как вы понимаете, здесь все не так уж легко оказалось. И направился он в какой-то магазин, которого здесь уже не существует, и в котором как раз таким товаром и промышляли – говорят, скупали туда картины у всяких разных художников, которые не знали, куда их продать. Пришел, так, мол, и так, хочу, говорит, купить картину жене. Продавец был пожилой человечек в очках, седенький – с виду чистый агнец. Говорит он чиновнику, мол, есть у меня такая картина – оглянитесь-ка назад. А за спиной оказался огромный, в половину стены портрет крестьянина со свечой в темной избе. И писано все так хорошо, крестьянин как живой, и на свече пламя будто дрожит и теплится, кажется, что тепло от огня ощущаешь. Забрал он эту картину, да дома где-то под замок спрятал, а в назначенный день жене и подарил. Уж не знаю, понравилась ли ей картина, или просто она не хотела обижать мужа, но велела она прислуге повесить ее в своей спальне. И вот, наступает ночь, ложится он спать, но посреди ночи ее что-то будит – слышит она громкий шорох, словно бы кто-то по спальне ходит и где-то скребется. Открыла она глаза, думая, что это какая-нибудь мышь заползла, или еще какой-то гад случайно в доме оказался, как видит – из картины высовывается человеческая рука и шарит пальцами по стене! Женщина в крик, вскочила с постели и прямо в исподнем выбежала из комнаты. Перебудила весь дом, всех перепугала. А была она нервная дама, и потому муж ей не поверил, убедив ее, что это она, мол, романов Радклиф[7] на ночь начиталась или еще каких других ужасов. А на следующую ночь все повторилось. Тут муж не выдержал, потому как даму угомонить было невозможно. Он лег спать в ее комнате, да не забыл – на случай, ежели рассказ ее подтвердится – прихватить с собой топор.

Ну, лег он спать и уже было уснул – за полночь давно перевалило, как вдруг! Проснулся от шороха и видит – точно! Рука из картины высунулась и по стене шарит. Он возьми да и рубани по ней топором. И успел он отсечь у той руки кисть, а остальная ее часть назад в картину вернулась.

А с рассветом снял он со стены ту картину, да и снес ее в ту лавку, в которой покупал. Правда, вот что он там увидел – продавец, тот, который ему эту картину всучил, с перебинтованной рукой стоял».

– История, конечно, производит впечатление, однако, в ней масса недоговоренного, – задумчиво сказал Михаил, – Например, зачем это нужно было продавцу?

– Так колдун он! – простодушно ответил Быстряев.

– А в чем же была его цель? – настаивал Михаил. – Просто шарить рукой по стене, с позволения сказать, в спальне у какой-то женщины – стоит ли ради этого обучаться колдовству?

– Так потому никто и не узнал его цели, что быстро от него избавились. А так, глядишь, может, и учудил бы что.

– А я слышала похожие истории, – отозвалась я, – мне Татьяна рассказывала – она такое любит. Как наслушается где – потом только и остается, что ее увещевать и говорить, что