Другая сторона стены - Надежда Черкасская

заворотную – и все это почему-то совсем не по правилам в один момент. Спиртное моего отца болеть не заставило, а вот то, что он прохлаждался в распахнутой шубе во дворе зиминского дома, довершило прекрасный вечер внезапно налетевшей дома лихорадкой.

То, что отец заболел, стало ясно через час после его возвращения домой. Никому ничего не говоря, он приказал Татьяне постелить ему в кабинете на походной кровати, после чего там и улегся, укрывшись шинелью. Поняв, что происходит что-то странное, я забеспокоилась и, не спрашивая разрешения, ворвалась в кабинет, чтобы застать там не самое доброе зрелище.

Мой отец, Николай Михайлович Кологривов, лежал под одной из своих старых шинелей на походной кровати и выглядел он не лучшим образом – глаза были закрыты, а лицо горело от жара, к тому же, он явно не совсем понимал, кто перед ним и где он сам находится.

Я опустилась на стул рядом с ним, думая о том, что же делать. Надо, конечно же, звать Розанова – ничем тут больше не поможешь, к тому же, возраст у отца был солидный.

– Батюшка, – я тронула его ладонь, видневшуюся из-под шинели, и он беспокойно пошевелился. Сначала он молчал, а потом помотал головой, и, не открывая глаз, пробормотал:

– Сфинкс из древних Фив в Египте… перевезен в град святого Петра…в тысяча восемьсот тридцать втором году. Нева всегда синяя, даже когда небо над ней пасмурное, помнишь ее, Lysette? – горячо шепча, спросил он меня, хватая за руку. Я вздрогнула, потому что он назвал меня именем матери, которую я не видела уже давно.

– Почему все, кто утонул в Неве, плывут к сфинксам? А куда плывут те, кто утонул в Иртыше? Может быть, на пустой левый берег? И где остаются те, кто погиб на Черной реке Инкермана?

Я поняла, что ему мерещатся его родной Петербург и Крым, где погибли в бою с англичанами мои братья, которые теперь казались далекими призраками прошлого. Я помнила их, то, как они выглядели, как говорили и играли со мной, как дарили мне кукол и платья, но теперь они казались видениями из какой-то другой жизни… А может быть, и из стародавней легенды. Воспоминания о погибших братьях и о матери, которая, хоть и была жива, но давно перестала быть частью нашей жизни, заставили мое сердце дрогнуть. И почему, вспомнив всех их, отец вдруг заговорил о сфинксах – о самых странных и зловещих существах, почему именно они виделись ему сейчас? Два сфинкса – восточный и западный, что стояли на набережной на Васильевском острове.

И правда, подумала вдруг я, куда плывут те, кто утонул в Иртыше?

– Ты не в Петербурге, а в Пореченске, батюшка, – тихо сказала я, кладя руку ему на лоб, но он меня не слышал – перед его глазами вспыхивали и гасли видения прошедшей молодости, ушедшие из жизни дети, и все, что ему сейчас виделось, было воспоминаниями самыми страшными и самыми яркими.

– Исаакий еще не достроен… И солнце поднимается над ним и над Государем… какой же он тогда был молодой…Там, во дворце его жена и дети, и их тоже хотели убить, и он это знал…

Я застыла – он нечасто говорил о том дне, но я безошибочно угадала, что отец имел в виду четырнадцатое декабря[2]. Он был там – еще совсем юным мальчишкой он служил в Конном полку, который остался верен молодому государю.

– Что ему оставалось делать, чего они ожидали? – проговорил он, – Господь хранил его в тот страшный день…Ведь столько раз его могли убить – и всё! И не было бы нас и России могло бы не быть…

О четырнадцатом декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года отец не слишком-то любил вспоминать, потому что не понимал, как можно было пойти против своего государя, и единственное, что он вспоминал с улыбкой – это сам император Николай, который, по выражению отца, словно бы сиял изнутри.

Он был великим государем и самым любимым у моего отца и у меня тоже.

– Ultima ratio regum[3], – загадочно произнес отец, и я вздрогнула, потому что знала, что это означает. Он все еще вспоминал восстание.

Слушать все это, конечно, можно было долго, и я даже на несколько минут забыла, что батюшка мой находится в болезненном бреду. Однако, спохватившись, я вздрогнула, взяла его за руку и, ощутив, какая она горячая, вспомнила о том, что собиралась звать верного друга Розанова.

Кликнув Татьяну, с минуту я послушала ее причитания о том, что же это приключилось с Николаем Михайловичем и на кого же он нас хочет покинуть, а затем отправила ее одеваться и ехать с Федотом к Анатолию. Сама же снова уселась рядом с отцом, держа его руку в своей и молясь, чтобы Розанов оказался здесь как можно скорее.

Однако все в тот день было против меня – вернувшаяся из своего недолгого вояжа по городу Татьяна, запыхавшись, влетела в отцовский кабинет с новостями о том, что Анатолий Степанович уехал, и когда он будет – его прислуга не знает.

Внутри у меня все похолодело – отсутствие Розанова означало, что выбор у меня невелик: отпаивать моего беспокойного родителя домашними травами и лечить какими-нибудь припарками, либо посылать кого-то из горничных за Маховским.

Не то чтобы он был мне совсем уж неприятен – прошлый наш разговор, хоть и не оставил какого-то хорошего впечатления, все же несколько примирил нас друг с другом. К тому же, в тот день, когда я болела, он был внимателен, и использовал весь арсенал своих – и розановских – средств для моего излечения, и мне стало заметно легче от его манипуляций. Что ж, была не была!

– Таня, надо снова ехать. Если Розанова нет, отправляю тебя за Маховским.

Татьяна испуганно пискнула, словно я посылала ее за какой-то лесной старухой-ведьмой, которая живет в избушке с говорящим котом… Будь неладен этот Ян Казимир – все же несколько признаков его с подобным персонажем роднили, но я не стала говорить этого вслух.

– В прошлый раз он сюда приходил, и никто не умер, – строго сказала я. – Он хороший врач, и ты сама видела, что со мной не случилось ничего плохого, когда он был здесь.

– Но говорят, что они убийца и мятежник! – Татьяна всхлипнула, – хотя и больно красивые.

– Мятежник мятежником, но про убийцу речи не было, – отрезала я, – если боишься, то попроси Варвару съездить за ним вместе с Федотом.

Татьяна убежала исполнять поручение, а я снова