Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Перед рассветом я уснула: мне снился бесконечный заснеженный лес, темный и непроглядный, и во сне было холодно так, будто я вышла в зимнюю стужу без шубы в легком капоте, да к тому же босая. Я стояла посреди этого жуткого леса, в котором только и было что чернота ветвей и белизна снега, а потом из-за деревьев послышалось утробное рычание, загорелись зеленым огнем волчьи глаза. Еще один миг – и огромный серый волк взвился из-за ветвей и, схватив меня зубами, потащил куда-то вглубь чащи, а когда мне удалось заглянуть в его зеленые глаза, я поняла, что принадлежат они человеку, которого я знала и теперь боялась.

Утро же не принесло мне спокойствия – даже Розанов раздражал своей излишней веселостью, и я, оставив его наедине с батюшкой, который уже шел на поправку, удалилась в свою комнату лишь для того, чтобы глупо мерить ее шагами. В конце концов, ко мне пришло единственное верное решение, и я поняла, что хочу отправиться в церковь, а поскольку был понедельник, и время близилось к обеду, я понимала, что смогу застать отца Евстафия в почти пустом храме. Я решила, что те слова Яна Казимира, которые мучили меня, лучше всего подходят для исповеди, в которой мне, конечно, ни в коем случае не откажут.

Спустя три четверти часа я стояла в Успенской церкви. Было тихо и почти пусто – только у кануна было несколько человек, которые тихо шептали свои молитвы, поминая усопших и глядя на большое деревянное распятье. Солнечные лучи врывались в окна – во все четыре света – яркие прямые линии их пересекались посреди храма, и казалось, что в этом прямоугольнике света сейчас явится какое-то чудо, которого и ждешь всегда, стоя в церкви и надеясь на милость Божию.

Задумавшись, я не заметила, откуда вышел отец Евстафий, однако он сразу увидел меня и направился навстречу, кажется, уже видя мое желание поговорить. Исповедоваться ему всегда было легко – я никогда не чувствовала желания что-то утаить… кроме того случая с Яном Казимиром и нашей лесной встречей – здесь я была грешна тем, что умолчала о ней, сказав на исповеди лишь только о том, что солгала отцу. А о чем именно – так и не рассказала и намеревалась сейчас же это исправить. Заодно и поведать о признании поляка.

– Спрашивать не стану – сама, пожалуй, расскажешь, что приключилось, – вместо приветствия сказал отец Евстафий, внимательно глядя мне в глаза, – батюшка здоров ли? Весть разнеслась с утра о том, что занемог, и я молился сегодня о его здравии.

– Вчера был плох, но сегодня, Божией милостью, пошел на поправку.

– Слава Богу! – ответил священник. – Но ты, дитя, пожалуй, желаешь исповедаться?

– Пожалуй, что желаю… – ответила я, пожав плечами.

Через минуту мы стояли у аналоя, на котором лежали крест и Евангелие. Рядом не было никого – те люди, что были в храме, так и молились у кануна, и мы с отцом Евстафием оставались почти одни, по крайней мере, нас точно никто не слышал.

Вскоре моя исповедь была окончена – на этот раз рассказано было все: и странная встреча в лесу, и признания Яна Казимира, и мои сомнения о том, могу ли я поведать о них жениху. Стоя под епитрахилью, я чувствовала, что начинаю плакать, хотя знала, что ни в чем не виновата – я никогда не делала ничего, что могло привести ко всему случившемуся.

– А еще моя мать, – вдруг выпалила я в конце и вдруг почувствовала, как слезы полились ручьями. – Я знаю, что она не приедет на мою свадьбу, а еще злюсь на нее за то, что она обо мне забыла. И даже не столько обо мне, сколько об отце, которому все еще так же больно из-за гибели братьев, как и ей.

– Не суди свою мать так строго, – мягко сказал священник, – касаясь ладонью моей головы, – мы не можем в полной мере знать, что она чувствует и видим лишь то, что на поверхности. Она спасается своим одиночеством, но знай, что для родителя потерять ребенка – самое страшное горе. Рано или поздно она вернется к вам – к отцу, к тебе и к брату. У тебя же сейчас есть твой батюшка – чудеснейший человек, каких поискать, и любящий тебя безмерно. А о признаниях, о которых ты мне поведала, скажу тебе вот что: лучше будет, конечно, если скажешь о них жениху – он у тебя человек большой доброты и чистого сердца. Хотя и знаю, что это его может задеть. Быть может, расскажешь не сразу, но все же – таинство брака лучше совершать, совсем не имея секретов. Впрочем, ты здесь не виновата, а вот человек тот знает о том, что признание его неуместно.

Я молчала, чувствуя, что мне понемногу становится спокойнее. Когда же отец Евстафий отпустил меня, и я, вытерев слезы, смогла посмотреть ему в глаза, тяжелое чувство, поселившееся в груди, стало чуть меньше.

– Скоро твоим мужем станет человек редких качеств, – священник мягко улыбался мне, стоя в пересекающихся линиях солнечного света, – и жизнь твоя будет полна счастья и любви.

В этот момент позади послышались шаги. Я обернулась и увидела, как к нам, освещаемый все теми же лучами, приближается тонкий мальчишеский силуэт. Когда он подошел почти вплотную ко мне, стало ясно, что он мне знаком, и я воскликнула, пожалуй, даже слишком громко для пустой церкви в понедельничный день:

– Гавриил!

Сын отца Евстафия учился в Омском духовном училище, в третьем его классе, куда поступил в четырнадцать лет – стало быть, сейчас ему должно было сравняться семнадцать. Я давно не видела его – он редко приезжал в Пореченск, должно быть, предпочитая корпеть над латынью, греческим и церковно-славянским. Отец Евстафий как-то обмолвился, что полагает, будто священником Гавриил все же не станет – мол, так всегда с его детьми выходит – трое старших его сыновей уже избрали для себя государственную службу, и в семинарию, в общем-то, даже не поступали. Однако, Гавриил отправился учиться по собственному желанию, и был едва ли не лучшим в своем классе.

За последнее время он не слишком-то изменился – разве что вытянулся и стал гораздо выше меня, хотя и был младше на целых три года. Высокий, тонкий и как-то по-особенному хорошо сложенный, он, ко всему прочему, обладал еще и совершенно невероятным