Другая сторона стены - Надежда Черкасская

был самым старшим, чуть посветлее и повыше, и оба они любили таскать меня на своих шеях, а я хохотала на весь дом и пыталась ухватиться за люстры. Отец смеялся вместе с нами, а матушка боялась, что мы все убьемся и сердилась. Ваня же бегал где-то рядом, но он уже был тяжеловат для того, чтобы садить его на шею, и Ника иногда таскал его на закорках. А еще мы часто танцевали, взявшись за руки. Они оба читали мне книги про морские приключения, отчего я хотела стать капитаном корабля, и про древнерусских князей, и потому мне до сих пор хочется знать, где же теперь щит Вещего Олега и чаша из черепа князя Святослава. Вот то, что я помню, потому что потом братья уехали и уже не вернулись.

Говоря о них, я вдруг поняла, что не чувствую скорби и не хочу плакать. Моя печаль была светлой, и я ощущала себя так, словно мои братья были только явлениями из какого-то доброго и далекого сна, а на самом деле их не существовало.

Посыпали мягкие и пушистые снежные хлопья – они падали на наши шали и шубы, на деревянный латинский крест, который стоял у покойного в головах. Я смотрела на этот крест и думала, что Януш, в отличие от моих братьев, ощущался почему-то кем-то более настоящим, хотя я его и не знала. Странное это было чувство. Я еле заметно тряхнула головой и закрыла глаза, стараясь их вспомнить, вызывая их образы из дымки, сотканной из золотого тумана. Но Ника и Саша – все такие же светловолосые и голубоглазые – хоть и мелькнули на мгновение перед мысленным взором – но все же остались сном о другом и нездешнем мире.

Не сговариваясь, мы с Маргаритой зашагали обратно в сторону лога, за которым раскинулся наш город. Еще несколько минут мы шли в полной тишине, зная, что можно обойтись и без слов.

Когда мы были уже неподалеку от моего дома, я вдруг поняла, что мне нужно рассказать обо всем случившемся – о том, что мне сказал Ян Казимир – именно Маргарите. В конце концов, кто может понять, что задумал поляк, кроме его соотечественника? Быть может, это и не искреннее признание вовсе (что было бы не так и плохо), а какая-то хитроумная игра (что вызвало бы, однако, еще больше вопросов и какие-нибудь новые проблемы).

Подруга внимательно выслушала меня, не перебивая и не заламывая руки – что я в ней в целом весьма и весьма ценила – а потом сказала:

– Не очень-то похоже на хитрую уловку или еще какие-то странности. Шляхта – народ гордый, и иногда настолько, что лучше тебе и не знать, а мужчины – те тем более. И разбрасываться такими словами он бы точно не стал, даже ради, к примеру, какого-нибудь заговора. Хитрость, быть может, в нем и есть, но не того рода… И все же, ты меня удивила – Маховский всегда слыл эдаким сычом, который сидит себе в своей избушке и ни с кем не желает иметь дела, кроме нескольких человек, с которыми он был когда-то и где-то шапочно знаком. Я всегда думала, что он нас всех немного презирает, – она усмехнулась, – а он, посмотри-ка, что учудил. Видно, и вправду ты так тронула его сердце, раз он решил признаться. Впрочем, что толку от его слов, когда у тебя есть Михаил Федорович?

– Это-то меня и беспокоит, – я заговорила тише, озираясь по сторонам, – как бы ему сказать обо всем этом?

Маргарита задумалась и поглядела в низкое серое небо, в котором сгрудились снежные облака.

– Пожалуй, надо бы подумать, – она медленно кивнула, – Хотя Залесский должен все верно истолковать. Ведь не думаешь же ты, что он будет винить тебя?

Я молча покачала головой, и мы продолжили путь. Когда мы были уже неподалеку от моего дома, я заметила возле ворот какой-то незнакомый экипаж. Рядом с ним с важным видом расхаживал Федот, раздавая указания низенькому толстому кучеру, которого я видела в первый раз.

– Пожалуй, у вас гости, – Маргарита остановилась и махнула мне рукой, – я пойду, проведаю отца в мастерской и, наверное, доберусь сегодня до Розанова. Еще свидимся!

Она повернулась и направилась по своим делам – все та же стройная и прямая фигурка в черном. Мимо нее по улице шли люди, но никто из них не знал о том, что творилось в ее душе. Да, впрочем, этого и я до конца не знала. А еще я поняла, что забыла рассказать ей о том, что Быстряев все еще о ней вспоминает. Впрочем, наверное, сейчас это было совсем не к месту.

– Барышня Софья Николаевна, а у нас ведь какая радость! – крикнул светящий от счастья Федот. Очевидно, это был один из тех моментов, когда он не имел ни малейшего желания притворяться слепым и глухим, что уже вызывало интерес к творящемуся в доме.

– Что же у нас приключилось, Федот? – устало спросила я, думая лишь о том, как бы вернуться в свою спальню и предаться мыслям о странных превратностях судьбы.

– Так ведь барин Иван Николаевич приехали! – старый кучер замахал руками не хуже ветряной мельницы, – да не одни!

– Что ж ты сразу не сказал! – возмущенно и вместе с тем радостно закричала я, несясь в сторону дома, – что ж ты молчишь-то?

Пока Федот как-то пытался оправдаться, я уже оказалась внутри. У дверей стояли многочисленные дорожные сумки, а из глубины дома доносились голоса. Они становились все ближе и ближе и через несколько секунд обрели вполне себе живые черты – из коридора показался сначала мой батюшка, а потом и брат, к которому я тут же бросилась с объятиями.

– Софьюшка, здравствуй! – он подхватил меня и стал кружить, обнимая, а когда отпустил, и поутихли первые восторги, я поняла, что за его спиной вижу незнакомое мне красивое женское лицо, с серо-зелеными глазами, обрамленное невероятно прекрасными белыми локонами. Лицо выглядело так, будто его обладательница несколько минут назад плакала, но взяла себя в руки и успокоилась.

– А это Екатерина Аполлоновна, – объявил мне брат, – она ехала к своему дядюшке – Нестору Семеновичу, но отец только что сказал нам о том несчастье, которое случилось с Седельниковым, и потому я предложил ей остаться у нас на некоторое время.

Бедная девица! Надо ведь было забраться так далеко, чтобы найти здесь лишь хладный труп!

– Добро пожаловать, Екатерина Аполлоновна, – промолвила я, подходя к ней ближе, – надеюсь, что вам будет