Другая сторона стены - Надежда Черкасская

мечтательным взглядом больших светло-карих глаз, и этот немного наивный взгляд у меня не слишком вязался с тем, каким должен быть будущий священник. Впрочем, я верила, что пройдут годы, и все встанет на свои места. Пока же, приглядевшись, я поняла, что Гавриил выглядит каким-то очень уж бледным. Я знала, что в моем взгляде отец Евстафий заметил немой вопрос, но виду не подал.

– Гавриил приехал домой на время, – улыбнувшись, сказал он.

– Здравствуй, Софья, – Гавриил слегка поклонился, глядя на меня, и тут я заметила не только общую бледность, но и какую-то странную худобу, хотя по его движениям, в общем-то, ничего странного заподозрить было нельзя. Он был все так же улыбчив и учтив, каким и бывал по обыкновению. В детские годы, еще до его отъезда в училище, мы с ним часто бывали в гостях друг у друга и вместе сиживали над той или иной книгой. Гавриил любил истории о честных и смелых рыцарях и их приключениях и говорил, что желает, чтобы повсюду в мире настало царство добра и счастья. Когда он уехал в Омск, то иногда слал мне письма, но мы стали видеться так редко, что я начала думать, будто он позабыл детскую дружбу.

– Как же я рада тебя видеть! – с улыбкой сказала я, стараясь получше разглядеть его. Смутная тревога, сначала явившаяся только как подозрение, продолжала нарастать. – Ты непременно должен к нам прийти, как только мой батюшка поправится. Он подхватил какую-то простуду, но скоро обязательно встанет на ноги, и тогда я пришлю тебе записку с приглашением.

– Буду ждать! Я соскучился по нашим беседам ужасно, – весело откликнулся он. – Передай Николаю Михайловичу, что я и по нему скучаю, а особенно по его рассказам. Отец сказал, ты выходишь замуж, – вот уж не думал, что сыщется кто-то, кто заставит тебя согласиться на подобное предложение. Верно, это человек совершенно исключительных качеств. Помнится, в детстве ты обещала стать капитаном корабля и уплыть, как ты говорила, куда-то совсем далеко, чтобы посмотреть, что там, за золотой дымкой заката.

– Нашелся человек, который, как я думаю, способен построить для меня корабль, на котором я и совершу это плавание, – я улыбнулась.

– Тогда я непременно хочу с ним познакомиться, – Гавриил улыбнулся и, ловким движением взяв мою ладонь, наклонился и, поцеловав ее, сказал: – Прошу прощения, но мне надобно помочь алтарникам. Обещаю быть в гостях, как только твой отец выздоровеет. Батюшка, – он кивнул отцу Евстафию и через несколько мгновений пропал из виду.

– Как он быстро… – я улыбнулась, глядя на священника, – я и понять не успела…

– Но вы все поняли, так ведь? – спросил он, глядя мне в глаза. Я вдруг заметила, что священник осунулся и как-то побледнел.

– С ним что-то случилось? – обеспокоенно спросила я, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Священник кивнул, а потом несколько мгновений молчал, должно быть, думая, говорить ли дальше.

– Он заболел и лежал в лазарете училища. Приключились какие-то странные приступы удушья, и прежние силы к нему уже не вернулись. Так и остался бледным и ослабевшим, и врачи, которые смотрели его, грешат на чахотку, хотя говорят, что это не слишком-то на нее похоже. Вот я и решил на время забрать его оттуда – быть может, этот и не чахотка вовсе, а просто усталость? Пока он побудет при мне, и, даст Бог, вернется в училище в следующем году, тем паче, что он совершенно не собирается отставать. К тому же, здесь ему, кажется, стало легче.

– Быть может, мы попросим Розанова его осмотреть? – предложила я. – Он хороший врач и сможет определить все верно.

– Может быть, – отец Евстафий кивнул, кажется, приняв мое предложение. – Кто знает, вдруг он что-нибудь сможет сделать.

Из церкви я вышла в смятенных чувствах. Я успокоилась, зная, что смогу все же когда-то собраться и рассказать обо всем Михаилу и что время у меня для этого есть, и в то же время, думая о Гаврииле – товарище моих детских игр, понимала, что с ним творится что-то худое. Если Анатолий еще у нас, то нужно переговорить с ним и попросить обратить на мальчика внимание.

Скоро должен был возвратиться Михаил. Я твердо решила, что расскажу ему все признании ссыльного доктора, хотя, наверное, и не сразу, потому что мне следовало собраться с силами. Яна Казимира я мысленно, конечно, уже собиралась начать поносить разными недобрыми словами – до такой степени меня измучили мысли о том, что случилось, но после посещения церкви ругать его пока что не хотелось. Однако следовало обдумать, как сделать так, чтобы больше совсем не встречаться с ним. Для начала надо было, чтобы в доме никто никогда не болел, или же Розанов не отлучался из города – что было совершенно невозможно.

В раздумьях я направилась домой. На улицах Пореченска было почти пусто, и я раскланивалась с редкими прохожими, которые спешили по своим делам, а потом шла дальше сквозь кружащийся в сером пасмурном небе снег.

В какое-то мгновение мой взгляд выхватил на углу одной из улиц знакомый силуэт – прямую фигурку во всем черном. Она не спеша двигалась в противоположную от меня сторону и, кажется, совсем ничего и никого не замечала, находясь в своих мыслях, пока я не окликнула её:

– Маргарита!

Моя подруга остановилась и, оглядевшись, увидела меня.

– Здравствуй, – произнесла она, улыбнувшись, – домой?

Я пожала плечами и, подойдя, тут же взяла ее под руку, и мы зашагали вместе.

– Шла домой, но думаю, что ты не прогонишь меня, если захочу немного пройтись с тобой, – сказала я. Маргарита улыбнулась, и тень усталости промелькнула на ее красивом и всегда бледном лице.

– Я иду на кладбище. Если, конечно, это можно считать прогулкой, то я вовсе не против побыть вместе.

– Ты идешь к брату? – спросила я, понимая, что вопрос этот можно было и не задавать – больше никого у Маргариты не кладбище быть не могло.

– Да, к нему. Сегодня он приснился мне, и с самого утра он не выходит из головы. Будто пришел предупредить о чем-то, и я от этого теряюсь. Во сне он сидел за книгой – одной из тысяч, которые стояли на полках в отцовской библиотеке в Хабере. Ты знаешь, наш с ним отец знает много языков, и, кажется, у Януша тоже был к этому талант. По крайней мере, он говорил на латинском так, будто именно его впитал с молоком матери, и иногда мне казалось, что он так на нем бы и разговаривал, если