Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– А пока позвольте мне еще пожить в избушке на моей…как сибиряки это называют?

– На заимке? – спросила я, пытаясь уследить за переменой его настроения.

– На заимке, да. Позвольте еще пожить и помочь тем, кому я должен помочь. Например, вашему другу Гавриилу.

– Вы все-таки выяснили, что у него за болезнь?

– Конечно, – он потянулся к английской книге, которая все еще лежала на столике, и, взяв ее в руки, раскрыл, – Розанов достал из своих закромов. Этот труд я изучал еще в Польше, он был в библиотеке. Начинал я учиться еще в Медико-хирургической академии, а потом из нее сделали Варшавскую главную школу. Книга эта называется «Астма: ее патология и лечение»[1]. У Гавриила астма.

– Астма? – удивленно переспросила я. – Никогда раньше не слышала об этой болезни.

– Я бы не сказал, что она очень хорошо исследована. Труд Солтера, пожалуй, лучший в этой области, но, думаю, что в будущем появятся средства, которые позволят ее излечивать. Думаю, что в случае Гавриила был какой-то возбудитель, от которого исходили определенные эманации. Это не наследственное заболевание – никто из его семьи не страдал подобным недугом, а поскольку все они священники, все причины смерти предков они знают по церковным книгам, и никаких приступов удушья там нет. Грешил я поначалу на спазмы бронхов, возникающие, возможно, из-за нервной обстановки в семинарии, но, как я нашего друга ни допрашивал, он отвечал, что все у него в месте учебы было хорошо, и все ему там нравилось. Взялся я за пищевые раздражители – поначалу выпытывал, что он такого необычного ел в своей семинарии, чего не пробовал дома, но оказалось, что ни скоромный, ни постный рацион там совершенно ничем не отличается от его домашнего. Я понял, что и на горение свечей и смол такая реакция тоже вряд ли могла возникнуть. Я принялся толкать ему под нос Мауриция, потому что Солтер писал об эманациях, исходящих от кошачьей шерсти, но и тут меня ждало разочарование. Делом принципа было дойти до истины, и, знаете, как просто все оказалось? Для Гавриила, конечно, не слишком-то, поскольку я засадил его за написание целой хроники его пребывания в семинарии и заставил воспроизвести на бумаге все, что он помнит, вплоть до малейших деталей. Теперь я сел это читать и понял, что он в этой своей хронике описал точно такой же случай, какой приводит в пример в своей книге Солтер, и случай этот произошел – с кем бы вы думали? – со священнослужителем! Гавриил наш участвовал в сборе и раздаче белья, одежды и одеял для городской бедноты. Несколько дней он с другими семинаристами трудился над всеми этими вещами – разносили, складывали, выглаживали. А через пару дней после раздачи он и слег со своим приступом удушья. Это были… всего лишь пыль и пух! Но так вышло, что они накопились и… словом, теперь ему ни в коем случае нельзя участвовать в подобных мероприятиях, иначе все может повториться, но станет еще хуже. Правда, есть у меня опасения, что вскоре для этих приступов в его случае могут добавиться и другие возбудители. Розанову этим заниматься было некогда, и я взялся за дело. Sublata causa, tollitur morbus[2] – все просто. Осталось только обрадовать Гавриила и его отца хорошей новостью – это никакая не чахотка. Правда, если у него еще будут приступы, ему могут понадобиться уколы атропина. Но, думаю, в остальном он будет здоров и проживет долгую жизнь, чего и всем нам желаю.

Настойчивость и интерес, с которым Ян Казимир взялся за дело, невероятно удивляли, и весь его вид, радостный и возбужденный, говорил о том, что он рад заниматься своим делом. А я была счастлива от того, что Гавриил выздоровеет, а все жуткие догадки и прогнозы относительно его состояния совершенно не оправдались.

– Что ж, я, пожалуй, отправлюсь домой, раз уж Анатолий Степанович может надолго задержаться. – сказала я. Скорого возвращения Розанова и вправду ожидать было нельзя – обычно, если он уезжал, то возвращался под вечер или уже ночью, потому что на обратном пути его экипаж неизменно узнавали все местные жители, среди которых всегда находились нуждающиеся в его помощи. Они подбегали к его саням, наперебой что-то говорили и, как правило, Анатолий по дороге домой успевал вправить по нескольку вывихов, послушать чьи-нибудь хрипы в легких, обработать и забинтовать ожог и, если Провидение было к нему особенно благосклонно, принять роды. То же было и с Яном Казимиром – старожилы относились к нему хорошо, намного лучше, чем, по всей логике, должны относиться к ссыльному. А потому, когда он выезжал, к нему неслась та же толпа, в которой, правда, было больше девиц. Розанов их, конечно, тоже привлекал, однако, Ян Казимир, в отличие от серьезного Анатолия, умел романтично взмахивать головой, по которой рассыпались пепельно-русые кудри и потому являл собой безусловную диковинку.

– Жаль, что вам пора идти как раз тогда, когда между нами, наконец, установился мир, – Маховский вздохнул. – Чему я, кстати говоря, весьма рад.

– Я тоже этому рада, – я улыбнулась, – и думаю, мы с вами еще непременно увидимся. А мне и правда нужно домой. Думаю, вы слышали, что недавно приехал мой брат, а я давно его не видела…

Правда, после сцены романтической болтовни Вани с Катериной я была не слишком-то уверена в том, что он еще помнит обо мне. Но мне хотелось побыть с ним, еще и потому, что в последнее время мне так часто снились Ника и Саша, и я с болью думала о том, что они тоже могли бы быть с нами. Несколько лет я, глядя на отца, которому было тяжело их вспоминать, старалась и сама не вызывать в памяти их образы, чтобы не мучить себя, но теперь они будто бы сами решили выйти из этой тени. Иногда мне казалось, что они стоят рядом, и нужно только протянуть руку, чтобы дотронуться до них, подождать секунду, чтобы услышать смех Саши и нежное Никино «Софьюшка».

– Разумеется, я слышал, – Ян Казимир вырвал меня из тумана мыслей о братьях, – и слышал, что он приехал не один.

– В городе много говорят о Катерине? – спросила я, понимая, что вопрос глупый. Конечно, о ней говорили, и я была уверена, что говорили совершенно разное.

– Конечно, говорят! – Ян Казимир усмехнулся. – Нового человека, а особенно незамужнюю красивую паненку, всегда будут обсуждать, хоть в Варшаве, хоть в Петербурге, хоть