Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– А это, значит, Михаил, – Паша провел рукой по дагерротипу, стер тонкий слой пыли, который скрывал четкость черт лица. Высокий и невероятно статный молодой человек с аккуратно причесанными темными волосами, светлоглазый и красивый до такой степени, что перехватывало дыхание. Я вспомнила совершенно другого человека с таким же именем, и почему-то на одно мгновение мне показалось, что они похожи. Какой-то мимолетный отблеск в светлых глазах и по-военному прямая осанка. И оба были далеко – там, где постепенно ускользали от настоящего.

Михаил и Софья выглядели счастливыми и, для фотографии середины прошлого века, стояли, кажется, непозволительно близко друг к другу, словно даже на секунду не могли разлучиться.

– Какие они красивые, – прошептала я. – Они любили друг друга.

– Да, это видно, – Паша улыбнулся, – как хорошо, что у них была эта любовь.

На втором дагерротипе тоже были Софья и Михаил, но не одни – вместе с ними была еще одна пара. Молодой мужчина, темноволосый, с тонкими, лихо закрученными усами, он стоял рядом с Михаилом и был намного ниже него. Из кармана черного, прекрасно скроенного сюртука выглядывала цепочка от брегета, белый воротничок был накрахмален настолько хорошо, что больше походил на сложенный из бумаги самолетик.

– Это Розанов! – я ткнула пальцем в его сюртук, – Помнишь, мы видели его фотографию на дне поселка?

– Да, помню, – рассеянно ответил Паша, продолжая разглядывать дагерротип. – А это…

Софья сидела в кресле и глядела на нас со своей загадочной полуулыбкой, а рядом с ней расположилась другая девушка – черноволосая, темноглазая, остроносая, с невероятно прямой спиной. Она сидела, слегка наклонив голову набок, а ее пышное черное платье с наглухо застегнутым высоким воротником было сильно затянуто в талии. Казалось, что она не может расслабиться ни на минуту. Красота ее показалась мне необычной – такая внешность одних может насторожить, а других – сразить наповал, будто она ведьма из какой-то сказки, настолько древней, что уже никто не помнит, добрая она или злая.

– Помнишь, у Софьи была запись в альбоме… – начал Паша, – Маргарита. Это может быть она?

– Вполне возможно, – я кивнула. – Она оставила в альбоме Софьи ноты. У нее необычная внешность.

– Да, – Захарьин закивал, – У нее нелегкая судьба, но человек с таким взглядом многое способен вынести. Сколько всего еще она пережила после этой фотографии? Мне кажется, ее упоминала Варвара Петровна, когда рассказывала о том, как в детстве видела Розанова уже старым.

– Она говорила про Маргариту и какого-то Сергея, – откликнулась я. – Интересно, что за Сергей? Подожди-ка, Паш… – я зацепила рамку, в которую был вставлен дагерротип, и приподняла ее. На обратной стороне тоже была фотокарточка – еще одна молодая пара. Я посмотрела на парня, потом на рисунок, который лежал рядом со мной на лавке, и сразу все поняла. Третий брат Софьи – тот самый, который должен был жениться на Катерине. Тоже светловолосый, с добрыми глазами и простодушным, даже немного наивным взглядом, с легкой полуулыбкой, такой же, как у его братьев и сестры. А рядом с ним…

– Значит, вот как она выглядела, – прошептала я, глядя на Катерину, потому что это была именно она. Богатое пышное платье с рюшами и фестонами сразу бросалось в глаза – по всему ее облику сразу было видно, что она была какой-то другой, но почему именно это слово пришло мне в голову – я никак не могла понять. Красивые густые волосы – тоже светлые – уложены в сложную прическу, а огромные глаза смотрели с каким-то вызовом. Какой она была на самом деле?

– Может, фотография отражает то, что таится у человека в душе? – проговорила я, глядя на Катерину. – Может, она была не так проста, как нам кажется?

– Разве нам хоть что-то здесь кажется простым? – спросил Паша, – С тех пор, как мы сюда приехали, я в них еще больше запутался. Я и в нас тоже запутался.

Я подняла голову, и наши взгляды встретились. Мы сидели слишком близко друг к другу, и сейчас было самое время что-то сказать, но я растерялась, а Паша, хоть и выжидающе смотрел на меня, кажется, тоже.

– Что за магазин! Морскую капусту… видеть ее не могу! Ненавижу! Больше никогда…

Голос Иры прорезал неловкую тишину, я вздрогнула, а Паша снова взялся за дагерротипы.

– Надо было мороженое взять. Ты какое хотела? – вслед за ней плелся Дима. Они сняли дождевики и помахали нам:

– Не помню название. Оно четыре рубля стоило. С тех пор, как у денег убрали нули[2], я кроме цен ни фига не запоминаю.

– Да там половина мороженого столько стоит. Я тебе жвачку «Барби» купил, – ответил Дима.

– Будете жвачку? – спросил он, отрывая от розовой связки несколько штук. Я протянула руку и приняла этот щедрый дар.

Жвачка пахло вкусно – тонкая пластинка три на четыре сантиметра. Внутри каждого фантика была наклейка с розовой каемкой. Мне попалась Барби, которая причесывалась у зеркала, Паше – две куклы в костюмах ковбоев.

– Спасибо, Дима, – сказала я, наблюдая за тем, как Ира снова куда-то выходит. – Куда это она?

– Не знаю, – Дима резко встал и направился за ней, по дороге захватив дождевик.

Момент был упущен – мы с Пашей оба это понимали, поэтому просто сидели, жуя жвачки, и чувствовали напряжение.

– Кажется, здесь больше ничего нет… – проговорила я, разглядывая бювар.

– Подожди, – Паша поднял фонарик и поднес его к бювару. – Тут вот эта штука поднимается. – Он отодвинул тонкую пластину, оклеенную кожей – за ней был сложенный вдвое листок бумаги.

– Надо осторожно, – сказал он, скорее, сам себе, чем мне. Вынув листок, Захарьин осторожно его расправил и навел на него луч фонаря.

На листке был карандашный набросок – со временем он слегка выцвел, но понять, что на нем изображено, было легко. Темный лес, в котором угадывались какие-то легкие воздушные тени, а на переднем плане двое. Он – высокий и статный, в каких-то сказочных одеждах, и она – хрупкая и длинноволосая, замершая в его объятиях. Лес словно окутывал их своей волшебной темнотой, а тени увлекали за собой – все дальше и дальше в чащу.

Под рисунком стояла надпись: «Моей возлюбленной. Въ лѣсу эльфовъ».

– Эльфов, – потрясенно проговорил Паша, – Поля… эльфов!

Я схватила его за руку и сжала ее. Мою ладонь он стиснул в ответ так крепко, что мне даже стало больно, но я молчала.

– Ты видишь? – он повернулся ко мне и снова впился в меня взглядом.