Другая сторона стены - Надежда Черкасская

[1]Предмет письменного набора, к которому прикрепляется промокательная бумага (клякс-папир, промокашка).

[2]Ира говорит о денежной реформе в России 1997—1998 гг., в ходе которой с 1 января 1998 года начался обмен денежных знаков с коэффициентом 1000:1. Таким образом, одному новому рублю соответствовали 1000 старых (1993 и 1995 годов). События в книге разворачиваются в июле 1998 г.

Pavor nocturnus*

Pavor nocturnus – ночной ужас (лат.) – расстройство сна, одним из признаков которого является состояние ужаса или паники, как правило, сочетающееся с вегетативной активностью, подвижностью и вокализациями. Зачастую связано со снохождением.

– …Ну а маленькие великие князья – просто чудо! Сергей Александрович [1] – тот, хоть и был тогда, кажется, всего семи лет, но уже такой серьезный, будто взрослый человек. А младший – Павел [2] – чудо что за ребенок! Государыня [3] его даже при нас котиком называла. Других великих князей или княгинь я и не встречал. Только еще государя [4], конечно, но это было не раз, и я о том писал тебе в письмах.

Зависть есть плохое чувство, и все же мой брат его у меня вызвал. И он, и отец – оба встречали Романовых, и даже Розанов, будучи совсем ребенком, умудрился перемолвиться парой слов с самим Николаем Павловичем, что было бы для меня самым большим подарком в жизни. Михаил на одном из парадов видел Александра II, а дядюшка и покойный его отец водили знакомство с Бенкендорфом, вследствие чего и мой жених его знал. Всем была хороша Сибирь, одно было плохо – августейших персон здесь было не увидеть, по крайней мере, сейчас.

– Ничего, вот поедете с Михаилом в Петербург и Москву – там и увидишь кого-нибудь непременно! – Ваня улыбнулся и потрепал меня по плечу, – Гляди еще, попадешь на бал и затмишь там собою всех придворных красавиц.

– Да откуда же там возьмется бал, когда это совсем не сезон для них? – усмехнулась я. – Ведь мы поедем летом, а балы идут сейчас, так что не сводить мне с ума придворных, – я картинно закатила глаза. – Впрочем, о красавицах… – я повернулась в кресле так, чтобы мы с братом могли смотреть прямо друг на друга, – Думаю, мне совсем не кажется, что ты питаешь особое расположение к нашей гостье?

Брат вздохнул, улыбнувшись, отвел глаза и посмотрел на комод, на котором у меня лежал «Юрий Милославский». Он потянулся, взял книгу в руки и раскрыл ее на первой попавшейся странице.

– «Ему бы поучиться летать у жены своей, Маринки, – сказал стрелец. Говорят, будто б эта ведьма, когда приступили к царским палатам, при всех обернулась сорокою, да и порх в окно!..», – прочел он. – Да и о какой же Маринке речь? – усмехнулся он.

– Ну ты и невежда, – я отобрала у него книгу и положила ее на стол, – это ведь роман о Смуте, да и много ли ты знаешь известных женщин с этим именем?

И тут я кое-что вспомнила – тот мой сон, в котором из башни вылетала сорока с женской головой. Теперь-то понятно, откуда в моей памяти был этот образ! Роман я уже дочитывала, а потому слова героев о жене Гришки Отрепьева остались далеко позади.

– Так что же, ответа я не услышу? – я снова поглядела брата и улыбнулась. – Стоит ли отцу беспокоиться о второй свадьбе?

Ваня загадочно заулыбался и стал поправлять светлые волосы, а я поняла, что таким размечтавшимся не видела его никогда.

– Не знаю, – честно ответил он, – Она так внезапно появилась в моей жизни. Представь себе, что ты выходишь на заснеженной почтовой станции, где и людей-то почти нет, а тут сидит она – девица такой невероятной красоты. И кажется она каким-то видением, которое возникло из ниоткуда и в никуда уйдет, если ты его сейчас же не схватишь… – он перевел взгляд на окно – голые ветви деревьев колыхались от холодного ветра, а вся улица скрылась за снежными вихрями. Метель шла уже второй день, белые вихри кружили в воздухе, таком колком от мороза, что в нем было тяжело дышать. В те дни я не выходила из дома, хотя мне давно уже надо было навестить Маргариту и Розанова.

Прошло три дня с тех пор, как батюшка объявил, что Ян Казимир отправляется в Тару, но ехать он должен был не сразу. Ему дали время закончить здесь свои дела, а я после того разговора в доме Анатолия больше его не видела.

О его перемене к восстанию я в эти дни тоже думала. Иногда мне казалось, что Маховский лгал, ведь не мог он, будучи участником восстания, не видеть того, что творили инсургенты! И тут же мне думалось, что вряд ли стоит записывать всех без исключения повстанцев в совсем уж отъявленные убийцы, к тому же, кто знает, быть может, Ян Казимир бывал со своим отрядом в тех местах, где им не особенно сопротивлялись? Могло ли быть такое? Да и для чего бы ему лгать мне? Во всех своих признаниях, даже самых личных, он выглядел вполне искренним, и подлым человеком не казался. А может быть, он и видел это все, но только сейчас у него открылись глаза на то, что творили восставшие?

Впрочем, думать над этим можно было бесконечно, да только вот стоило ли? Ян Казимир должен был уезжать через несколько дней, и никто не знал, вернется ли он обратно в Пореченск. Мне думалось, что он может осесть в Таре на годы, найти какую-нибудь ссыльную, обзавестись семьей и оставить в прошлом свои странные чувства ко мне, а может быть помилован и через несколько лет возвратиться к себе домой, к своим медицинским справочникам, поместью и мечтам о возрожденной Речи Посполитой. Хотя, надо сказать, ни один, ни другой вариант Яну Казимиру не подходили, и спокойная жизнь явно была бы ему скучна. О своем дяде Маргарита мне как-то сказала, что такие люди, как он, хороши для книг, а в жизни у них все сводится к тому, что они не знают, чего хотят. Вот и Маховский иногда казался мне таким же. Впрочем, одно было хорошо – он уезжал, а значит, его влюбленность должна была рано или поздно закончиться, а я могла спокойно ждать свадьбы с Михаилом, не боясь того, что Яну Казимиру взбредет в голову что-нибудь еще. Какой все же странный человек, весь