Дом с леденящей тишиной - Дарья Сергеевна Литвинова

– Сколько можно говорить, что его просто административно задержали.

– А еще я слышала, – не обращая внимания на сестру, продолжила Галина, и глаза ее начали наполняться слезами, – что бандиты и террористы берут женщин в заложники, чтобы потом выдвигать свои требования.

– Галочка, хватит об этом, – терпеливо сказала Инга Давыдовна. – Давайте позавтракаем в тишине, если для разговора нет других тем.

– А еще я слышала, что людей продают в рабство.

Полина резко отодвинула от себя тарелку, так что она проехалась до противоположного края стола, вскочила и швырнула полотенце на стул.

– Кажется, кому-то не слишком помогла последняя терапия, – прошипела она. – Бабушка, поговори с врачами. Нужно явно усилить дозу.

– Полина! – повысила голос Воронина-старшая, но внучка уже вылетела из кухни.

Галина начала тихо плакать.

– Я просто очень боюсь, – пробормотала она. – Прости меня, бабушка.

– Все в порядке. Ешь завтрак. Нам всем нужно просто немного отдохнуть.

Про себя Инга Давыдовна подумала, что если такие конфликты станут постоянными, им придется очень тяжело. Куда тяжелее, чем сейчас.

Примерно о том же в своей комнате думала Полина, которая уже не могла слышать о пропавшей матери и вариантах того, что с ней могло случиться.

На четвертый день безуспешных поисков настроение в розыске было не слишком приподнятым; за то время, пока оперативники находились на свалке, на их исполнение поступило много документов: запросов, поручений, ориентировок, служебных записок, заданий и прочая, и прочая; кроме того, если накануне у Юкова дежурство прошло относительно спокойно, то Кимирову повезло меньше. С утра он дважды выехал на происшествия: кражу свиньи и поножовщину; разобравшись с обоими преступлениями (свинью нашли через два огорода, а легко раненный пьянчужка отказался писать заявление на приятеля, с которым они «не поделили бабу»), он вернулся было в отдел, но тут же был направлен в приемный покой. Там картина была куда более печальная: избитая женщина, голова и лицо которой были забинтованы как у мумии, лежала на койке с гипсовыми повязками на обеих руках.

– Лицо – в буквальном смысле в кашу, – сказала Кимирову дежурная медсестра. – Муженек постарался. За один глаз не ручаемся.

– А сам черт этот где?

– Ваши его повязали, когда удрать пытался, так он одному палец прокусил. В «собачник» сунули, сидит, сначала орал, потом заткнулся.

Пострадавшая пошевелилась и что-то прошептала.

– Просит, чтоб его не сажали, – холодно перевела медсестра. – Детей не с кем оставить. А если он и их вот так измолотит?! – повысила она голос. Сомкнутые сине-багровые веки дрогнули, ресницы увлажнились. – А плакать не надо! Плакать потом будешь, когда в туалет захочешь, а штаны снять не сможешь, руки-то поломаны!

Женщина-мумия снова что-то проговорила одними губами.

– Детей он не бьет, – с легким раздражением вновь расшифровала дежурная. – Святой человек!

– Мне бы опросить ее, – с сомнением произнес Киндер. – Чтобы сразу дело возбудили в отношении супруга, а не просто по факту поступления в больничку. Тут же однозначно средней тяжести телесные повреждения будут?

Медсестра фыркнула:

– Средней! Тяжкие будут, я вам гарантирую. Глаз непонятно, сохранят или нет, но функции свои он утратил. Хирург договаривается о направлении в областную, чтоб протез не пришлось ставить. А вы меня опросите, – предложила она. – Раз она подписать не может, я вместо нее все расскажу, и хирург расскажет. А то знаем мы таких – их по частям собираешь, а они потом на следствии: «Сама упала».

Доводы медсестры были резонными, и Кимиров опросил сначала ее, потом травматолога. Сотрудник ППС с перевязанным пальцем тоже охотно рассказал о том, что видел:

– Мы едем по Крайней, и тут дежурка ожила, говорит – женщину убивают. А это от нас ну метрах в пятистах, частный сектор. Ну, развернулись, погнали по адресу, – пэпээсник потрогал свою повязку, – там тетенька уже во дворе лежала, а мужик ее пинал. Нас увидел – сиганул через заборчик и побежал в сторону реки. Я за ним. Догнал, конечно, повалил, а он вывернулся и укусил. Ну потом уже голову прижал ему, наручники надели…

– Сильно укусил?

– Неприятно. Но не зашивали, так, обработали. Вдруг он заразный какой.

– Рапорт не забудь написать о применении насилия.

– Конечно, – усмехнулся сотрудник. – Этого чудилу надо наклонить по полной.

Вернувшись в отдел, Кимиров получил еще пару отписанных ему отдельных поручений от следствия, пробурчал в пространство, что в сутках всего двадцать четыре часа, а не сто двадцать, и отправился в кабинет. Там Муфаев доказывал Юкову, что смертная казнь не является эффективной мерой наказания и нужно ужесточать условия содержания в тюрьмах и колониях, а не стращать народ мифическими расстрелами.

– А у вас все дела уже закончились? – удивился Киндер, уловив суть разговора. – Только одна проблема осталась?

– Действительно, – буркнул Юков. – Эльдар, ты шел куда-то?

– За кофе шел.

Муфаев шумно вылез из-за стола, взял портмоне и неторопливо вышел. В наступившей тишине Кимиров вдруг спросил:

– А ты знаешь, что чайки моногамны?

– Чего? – рассеянно переспросил Юков, перебирая бумаги.

– Чайки сохраняют пару в течение длительного времени. А живут примерно двадцать лет. Интересно, это сколько в переводе на человеческий?

– Киндер, ты чего? – Коллега отвлекся от материалов и посмотрел на Кимирова; тот сидел с невозмутимым видом. – Чайку хочешь себе завести?

– А почему бы и нет? Устрою дома свалку, напущу чаек…

– Надоело, да? – догадался Юков. – И мне надоело. Они нас, кажется, не просто бояться перестали, а уже воспринимают как конкурентов. Копатели только что-то найдут – и птицы туда же.

– Да, они любопытные… Не звонили тебе со свалки?

– Звонили, – со вздохом признался капитан, – опять нашли что-то. Я сказал пока в сторону отойти, одного товарища рядом поставить, остальным копать дальше. Надо бы поехать посмотреть, но времени вообще нет.

– Я сгоняю, – махнул рукой Кимиров, – авось пока доеду, как раз на происшествие в том районе вызовут, и крюк делать не придется. А если нет, то домой заскочу перекусить.

– Да, я надеюсь, на этот раз в пакете все-таки останки!

На свалку оперативник ехал с ощущением, что тревога снова окажется ложной. «Но мысли материальны, – пришло ему в голову где-то услышанное выражение, – сконцентрируюсь на трупе – найдут труп». Это не было сарказмом: находиться в подвешенном состоянии и проводить время на гниющей свалке в поисках останков, которые тоже с каждым днем потенциально разлагались все больше, имело хоть какой-то смысл, если усилия были бы вознаграждены. Пока же день за днем выполнялась бессмысленная работа.

В антураже помойки ничего не изменилось: чайки взлетали и кружили, прибывающие мусорные автомобили разгружались на новом, специально отведенном под свежие отходы участке, копатели рылись в вонючем соре.