Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

— Кхм, — откашлялся Загоруйко и, помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, начал рассказывать: — В то утро я ехал домой с ночной смены. Смена у меня заканчивалась в половине девятого утра. Но пока умылся, пока переоделся, с мужиками-сменщиками язык почесал…

— Нашел о чем рассказывать, — проворчала со своего места жена Степана.

— А ты не перебивай, — тут же осадил ее муж. — Так вот. Выехал домой я уже около девяти утра. Но сначала заехал к куме, передал ей кое-какие гостинцы для сына. Она собиралась в Красногорск в этот день поехать. Вот мы с Мариной и собрали для старшего кое-какие гостинцы с нашего огорода — соленья-варенья там всякие. И не вздыхай там, — отвлекся он на жену, которая недовольно глядела на мужа. — Мне сказано было не торопясь и обстоятельно все вспомнить. Вот я и вспоминаю. Рассказывать дальше? — посмотрел он на Гурова.

— Да, конечно, — подбодрил его Лев Иванович.

— Передал я, значит, сумку с гостинцами. От чая и угощения отказался, немного поговорил о том о сем и поехал дальше…

— А куму как зовут? — перебил его Гуров.

— Хватова Инна Алексеевна. Это подруга моя. Крестная мать Игната, — быстро сказала хозяйка, опередив мужа.

Тот недовольным взглядом посмотрел на нее, но сказать ей ничего не сказал, а добавил:

— Если надо ее адрес, то мы дадим, и она подтвердит, что так оно и было.

— Пока не надо. Если понадобится, то я попрошу вас назвать ее адрес, — сказал Лев Иванович.

— Так вот. От кумы я выехал минут через десять, и примерно в четверть десятого я был как раз на въезде в Желябино.

— Насколько я помню, автобус в Красногорск уходил в половине десятого утра. Далеко автостанция от того места, где вы видели Ксению Щеглову?

— Далековато, — уверенно ответил Степан. — Кума у нас рядом с автостанцией живет. Она как раз в половине десятого автобусом и должна была выехать. Я тогда еще удивился, увидев Ксению: не знал, что она собиралась уезжать в Красногорск в то воскресенье. Мне только вечером Лидия Максимовна об этом сказала, когда они с Павлом зашли ко мне узнать, не видел ли я их дочь в тот день. Ксюху-то я с малолетства знаю. Она с нашим Игнатом в одном классе училась. И с Игнатом, и с Васькой Скачковым, и с Виталькой Долговым, дружком Васькиным.

— Они все за Ксенией бегали в школе, — вставила Марина Загоруйко. — Девчонка и вправду была красивая. Многие наши деревенские парни по ней сохли.

— Что правда, то правда, — согласно кивнул Степан. — Ну да это дело прошлое. Так вот: я тогда еще удивился, когда увидел, как Ксения в машину карпухинскую садится. Что это, думаю, она в такое время возле выезда из деревни делает и тем более в машину Ивана Кирилловича садится? Я ведь работал и не знал, что на той машине Генрих накануне приезжал в Желябино куролесить. Вот и удивился. Помнишь, мать, я тогда тебе еще сказал, что Ксюшу видел и что она в машину карпухинскую садилась? — обратился он к жене.

— Точно. Было это. Говорил, — покивала Марина Загоруйко. — Сели завтракать, а он мне и говорит — ты, мол, и не знаешь, какие у нас в деревне дела творятся дивные. Видел, говорит, как садилась Ксюха-то в чужую машину. Какие, спрашивает, у Ксюшки Щегловой могут быть дела с Иваном Кирилловичем? Ну я ему тогда и сказала, что это Генрих на отцовском джипе приезжал с дружками гульбанить.

— Мы с женой тогда даже удивились, что Ксения в машину к Генриху села, — подхватил рассказ жены Степан. — Она его терпеть не могла, Ксюха-то.

— Я тогда предположила, что она, видимо, на автобус торопилась. Да опаздывала. А Карпухин-младший и предложил подвезти ее.

— Было такое дело, — кивнул Степан. — Жена так и предположила, что Ксения опаздывала, а потому и согласилась сесть в машину, чтобы побыстрее доехать до автостанции. Мы тогда еще немного на эту тему порассуждали, а потом я спать пошел. После ночной смены завсегда пару-тройку часов ложился вздремнуть. Ну, а вечером, уже часов в одиннадцать или того позже, к нам Лидия Максимовна с Павлом и с Пименом Ивановичем зашли и подтвердили, что Ксения собиралась утром в Красногорск уехать.

Он помолчал с минуту, видимо что-то припоминая, а потом продолжил:

— Мы в тот вечер с Мариной еще спать не легли. Передачу какую-то или кино по телевизору смотрели да Женьку ждали. Он на танцульки в наш клуб с друзьями ушел. До двенадцати должен был вернуться. Вот мы и не спали. Ждали его, чтобы дверь на ночь закрыть.

Снова наступила тишина. Гуров ждал продолжения рассказа и вопросов не задавал.

— Вот, собственно, и все, — наконец сказал Степан. — Я все, что видел утром, Щегловым рассказал. А потом они ушли, и все…

— Да как же все-то? — глянула на него жена. — Ты забыл, что Пимен Иванович к тебе после, в другие дни, еще несколько раз приходил и разные детали уточнял? И оперуполномоченный из Нахабино к тебе приходил, тоже спрашивал, что и как тогда было. Не помню только, как фамилия этого полицейского была. Забыл, что ли?

— Ничего я не забыл, — махнул рукой Загоруйко. — Ты еще не знаешь, что ко мне и наш участковый, Сергей Федорович, тоже приходил и со мной беседу проводил. А вот, было дело.

— Этого не знаю, — нахмурила брови Марина. — Откуда мне знать, если ты мне ничего не рассказывал.

— Вот и не рассказывал, потому что дело такое было…

Степан Загоруйко замолчал и, потупившись, стал смотреть себе под ноги.

— Какое дело? — насторожился Лев Иванович.

— Такое вот непростое дело… — вздохнул Степан. — Я об этом случае только недавно Пимену Ивановичу рассказал. Уже после того, как Лидия Максимовна и Митя Долгов пришли к нам, чтобы мы с тобой, Марина, письмо для депутата подписали. Пошел к нему и все ему выложил как на духу. Много лет в себе этот разговор с участковым носил, совестью мучился, а тут — как прорвало.

— Он всегда по характеру скрытный был, — обратилась хозяйка к Гурову. — Молчи уже. Что с тебя взять, — махнула она рукой на мужа, который начал было оправдываться. — Вечный молчун. Вечно сам в себе. В своих деревяшках только отраду и находит, — кивнула она на заваленный стружкой и инструментами стол. — А я ему словно и не родная. Никогда не поделится тем, что на душе. Это он сейчас такой говорливый…

— Да помолчи ты, Марина! — не дал договорить ей Степан. — Не понимаешь ты ничего. Я ведь