Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

тогда, накануне того дня, вечером в субботу он приехал. Люди говорили, что с ним было человека четыре. Две девицы какие-то и двое дружков… Да, совсем забыл сказать, — вспомнил вдруг Матюшин. — Дом карпухинский находился, да и сейчас там стоит, на параллельной с нами улочке. Наша улица, как вы сами видели, центральная. Но чтобы проехать к коттеджу Карпухина от въезда со стороны Нахабино, не обязательно по центру проезжать. Можно сразу на соседнюю свернуть и по ней проехать. А Генрих Карпухин же, когда приехал в субботу, поехал по нашей улице. Остановился у дома Щегловых и начал сигналить.

— Это он Ксению таким образом из дому вызывал, — догадался Гуров.

— Точно, вызывал, — подтвердил Пимен Иванович. — Он давно к ней свои ручонки тянул. Вокруг да около ходил. Не знаю, приезжал он к ней в Красногорск или нет, но как только она в Желябино к родителям приезжала, то и он тут как тут вырисовывался. Так вроде бы сейчас молодежь выражается, — усмехнулся Матюшин. — Вырисовывался, значит… Цветы корзинами и букетами к дому Щегловых присылал. Все пытался Ксению в свою компанию заполучить. Но она девушка с принципами была. Ее цветами да подарками к себе не заманишь. Это наши желябинские парни давно уже поняли.

— А что, и подарки, кроме цветов, были? — поинтересовался Лев Иванович.

— Были и подарки. И самой Ксюшке, и Лидии Максимовне, — усмехнулся в седую бороду старик. — Генрих и к ним в гости захаживал. Ходили слухи, он даже предложение Ксюше делал. Но она ему от ворот поворот дала. Это ты у Лидии Максимовны спроси, она тебе точно все расскажет. И как Генрих клинья к ее дочери подбивал, и как потом, когда она ему отказала во взаимности, стал пакости разные творить.

— Какие пакости, например?

— Да какие… То окно Щегловым ночью с дружками каменюкой выбьют, то в огород залезут и весь повытопчут и все посадки вырвут. А один раз ворота, прости господи, разными пакостными словами исписали. И добро бы мелом, а то краской и испражнениями своими.

— В полицию Щегловы обращались? Или хотя бы к участковому? — задал резонный вопрос Гуров.

— Полиция… — вздохнул Матюшин. — У нас ближайшая полиция в Нахабино. Участковый и тот только наездами в Желябино случается. И ему в нахабинское отделение полиции заявления писали. И не только Щегловы, но и другие, кому генриховская компания досаждала. Но ведь у нас как бывает. Пока что-то серьезное не случится, то никто и пальцем не пошевелит. Не те нынче времена, не те. Помню, в советское время… — начал было говорить Пимен Иванович, но с досадой махнул рукой и замолчал.

— Ясно, — понимающе кивнул Гуров. — Можете не продолжать. Скажите, вот вы говорили, что обходили жителей деревни вместе с участковым, Долговым, Щегловыми… А что другие ваши соседи — Скачковы? Они как отреагировали на исчезновение Ксении?

— Вера с Андреем? — нахмурился старик. — Вера в тот день одна дома была. Заболела сильно и, насколько я помню, в постели все выходные провалялась. Андрей, муж ее… В субботу они, кажется, с Василием работали. Да, точно, работали. На стройке в Нахабино. И с работы Андрей… Андрей Дмитриевич, значит, один домой вечером вернулся. Как он нам потом сказал, Васька снова с каким-то своим дружком от него сбежал и в загул ударился.

— Любителем выпить был?

— Да не то чтобы любителем, но бывало. Находила на него дурь. Васька вообще безобидный был, а когда выпьет, так и совсем как теля неразумное делался. Его по пьяной лавочке его же дружки не один раз обворовывали. Напоят, а когда он уже ни «бе» ни «ме» не может сказать, то карманы все вывернут и все, что там есть, к рукам приберут. По правде, там и брать было нечего, но все равно… Оттого Васькин отец ему и денег больших в руки никогда не давал. Всю получку забирал, а ему только на обед и на курево оставит, и все. Василий когда много выпьет, то спать сразу валился. Вот где пил, там и падал, а отец его потом по всему Нахабино искал.

— Так Василий Скачков что же — всегда только в Нахабино пил, в рабочие дни? — не понял Лев Иванович.

— Выходит, что так, — подтвердил Матюшин. — В Желябино Ваську никто пьяным никогда и не видел. Он свою мать — Веру Петровну — очень уж любил и уважал. Она у нас в деревне фельдшером была, — добавил Пимен Иванович, словно именно это обстоятельство и служило для Василия поводом для уважения и любви к матери.

— И в тот день, я имею в виду день, когда пропала Ксения, Василия дома не было. Он, как я понял с ваших слов, еще с субботы куда-то запропастился. Так?

— Так и было, — покивал Матюшин. — Андрей в субботу один вернулся, а когда Васька и утром в воскресенье дома не появился, поехал в Нахабино его искать.

— И что же, нашел?

— Нашел. К обеду и возвратился с ним. Я к тому времени уже дома был.

— Так вы и сами с утра воскресенья отсутствовали? — уточнил Гуров.

— Отсутствовал, — снова кивнул Матюшин. — Я в то утро в лес по грибы ходил. Жена у меня ногами плоха была и со мной не пошла. А тот год выдался урожайным на грибы. В тот злополучный август грибников в нашем лесу много было. И наши все ходили, и из Нахабино. Да и из других окрестных деревень народ хаживал. Всем грибов хватало. Я в то воскресенье, как только рассвело, из дому ушел. Не спеша, не торопясь, но километров пятнадцать пешком отмотал в поисках грибных мест. Вернулся только часам к двум. Так вот что я тебе сейчас скажу… Ты пока на кнопочку нажми. Не записывай.

Матюшин замолчал и встал со своего места. Неторопливо, как все слепые, но довольно уверенно прошел в другую комнату. Гуров даже подивился, как Пимен Иванович может так ловко и без трости передвигаться по дому. Видимо, за столько лет уже настолько изучил каждый уголок и каждый порожек в своем доме, что не нужна ему была никакая палка. Вскоре он вернулся, держа что-то в руках. Присмотревшись, Лев Иванович понял, что это записная книжка. А вернее, очень старый и весьма потрепанный еженедельник. Старик, подойдя к столу, положил на него книжку, сверху накрыл ее широкой ладонью, сел и только после этого сказал:

— Включай свою технику, я дальше рассказывать буду. — Он помолчал, выжидая, когда ему дадут добро продолжать, а потом заговорил: — Сейчас я тебе расскажу то, что я в свое время рассказывал только одному-единственному человеку. Почему так? Да потому что резону