Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

Я, подобрав его шест и опираясь на него, пополз в запарке за Веней. Теперь Валерка знакомил меня с запасом матерных слов, требуя вернуться. Мне пришлось отползти обратно, оставив шест на льду…

Вакула выполз первым и, перевернувшись, лежал, болтая окровавленными руками. Скворец, увидев и поняв, зачем идёт на них Веня, теперь снова отползал в сторону. Двадцать пять метров фала кончились, и Немец, разложив его конец полукругом, развернулся обратно. Останавливаться было нельзя – лыжи сразу уходили в лёд.

Макар уже не рычал. Он в остервенении хлопал руками и босыми – сапоги, наполненные водой, скинул на полдороге – ногами, будто бы плыл, подкидывая тело вперёд, не останавливая движение ни на секунду. Уже были видны его разодранные в кровь ладони, дико вытаращенные глаза и открытый в немом крике рот… Наконец он схватил здоровой рукой фал, вытянул вторую и, перемотнув её верёвкой, заорал нечленораздельно:

– Тяянньь…

Мы сначала втроём, затем с подбежавшим Скворцом, ускоряясь, вытянули, словно разорванное на ремни, тело Макара на грязный берег. Спасённый лежал с вытянутыми над головой перетянутыми верёвками синими руками, механически упираясь босой ногой в предполагаемую и предательскую шугу и с пеной выплёвывал из себя: «Тяни…Тяни…Тяни…» Когда перетащили тело на сани, его стало рвать, но выплюнуть текущую из желудка массу мужик не мог, только бессознательно открывая рот, тряс головой…

День проснулся. Мы проскочили свой рубикон, но теперь нужно было как можно быстрее убежать с глаз, а наши парни, как солдаты после атаки, вдруг расслабились. Нужно было быстро и понятно рассказать, как мы закончим так удачно начатое дело, и, возможно, силы найдутся!

– Не стоим, парни, не стоим. – Валерка весело закружил вокруг нас. – Осталось совсем немного до финиша. Давайте ещё раз меня послушаем, а потом всё – отдых и счастье…

И он, уже не объясняя своих решений, просто стал сыпать командами, подтверждая всё действием.

Макара загрузили в кузов. Было понятно, что он, курящий всю свою сознательную жизнь, сегодня просто запалился и какое-то время не сможет вообще ничего.

– Давай, Кирилл, вези его в гараж ко мне, что ли. Как управимся, будем решать, что дальше. Я начинаю возить рыбу, Веня тут помогает грузить, его последней ходкой заберём. Пацаны пешком, остальное вывезем завтра или позже, никуда не денется… Всё, начали!.

Въехав в улицу, издалека увидел машину Иосифа. Непередаваемое чувство радости и нетерпения захлестнуло сразу, хотя, что приехала она, уверенности не было. Но очень хотелось, чтобы это было так, как мне этого хотелось!

Лада, выскочив из машины, кинулась ко мне, но увидев в кузове человека, растерянно остановилась.

– Это весь улов?! – Она испуганно присвистнула, разглядев то, что осталось от Макара, но, поняв произошедшее, взяла ситуацию в свои руки. – У меня аптечка хорошая. Давай в гараж заводи его, печь растопи – остальное сама. Тебе же ещё на лёд, так? – И, неожиданно взяв за руку, взглянула в глаза. – Ты рад?

Да как же я не рад, если эти десять дней каждую минуту думал о ней, каждое мгновение посвящал ей, каждым шагом шёл к ней. Не переставая, придумывал слова, какими буду называть её, выдыхать вместе с поцелуями, выдавать вместе с восторженными ударами кипящего сердца!.. Как, как в этой суете показать ей, одной сейчас, борьбу с глупыми сомнениями, а нужен ли я, важен, любим?

Неожиданно даже для себя, словно обрезая связывающую нас важную, но совсем пока не крепкую, временную нить, которую сейчас бы поберечь от случайного порыва, выдал:

– Давай обо всём вечером, когда с делами разделаемся. – И, не ответив на взгляд, вырвав руку, пошёл в гараж.

Гараж у Валерки, как у всякого нормального хозяина и мужика, был продолжением дома! То есть, если была какая срочная, или правильно, долгосрочная работа, домой можно было не ходить совсем, отдыхая и обедая в пристроенной к гаражу утеплённой комнате. Растопив заранее заправленную печь и уложив больного, я уехал.

На берегу Валерку не встретил, он решил объезжать деревню, чтобы не светиться на центральной улице, полной уже народа. Скворца с Вакулой тоже не увидел, возможно, те зашли к Юрке домой, справедливо решив свою миссию выполненной. Веня ждал, полёживая на разгруженных санях, сняв мокрую верхнюю одежду и паря всем телом на тёплом солнышке.

– Вот, смотри, Кирилл, что скажу. – Он поднялся, натягивая сушившиеся рядом сапоги, показывая, что говорить будет, не отрываясь от работы. – Ещё два часа назад думал, всё! Погибли! Казалось, придётся сейчас за что-то ответить, а за что, в торопях не понимал, боялся, оправдание искал: может, дело неконкретное, непродуманное делаем, бесполезное и преступное даже?! А сейчас верю башкой, нет: немного солнца, тепла и кайф захватывают душу, удача радует перспективой дальнейшего движения, жизнь поднимает на новую ступень! Даже тот старпёр (наверное, Макар) не захотел тонуть, и я помогал ему выбраться, невзирая на взаимную неприязнь, а даже вопреки ей! Вот ведь в чём смысл проглядывается, задел на будущее…

Он дёргал, проверяя на плотность привязанные мешки и, удостоверившись, радостно кричал мне:

– Вперёд, ни гвоздя гнутого, ни мента е…нутого! – Я, газуя, трогал, а он, снова разувшись, ложился в сани дожидаться последней ходкой Валерку.

Такой активной, как сегодня, Ладу ещё не видел. Скидав рыбу в гараже, зашёл в пристройку и рассмеялся. Макар лежал на диване с плотно забинтованными руками, замазанными жёлтым йодом ранками на лице, отчего был похож на солнечного клоуна в красных шортах, из которых торчали худые ободранные ноги в красных же шерстяных носках. В головах, на тумбочке – полбутылки вина и начатая пачка сигарет. Макар, что-то громко ей рассказывающий, сразу замолчал, но через минуту, сглотнув воздух, заговорил мне, болтая руками, как семафор на переезде.

– Закурить захотел, сил нету. Но тока затяжку сделаю, наизнанку выворачивает, лёгкие не принимают пока. Но ничё, думаю, пройдёт скоро, покурю. Зато винца вон Лада презентовала, дак прямо душонку стаканчиком полечил, полегшало! Но, опять же, в сон клонит, силов нет.

Он, пробуя бороться со сном, качал головой, неуклюже тыкал забинтованными руками в красные глаза и одновременно с этим подгибал драные о лёд ноги, словно младенец, только рождённый в семье богатырей. Он засыпал на глазах, делая всё более длинные промежутки между словами, плавнее и реже вскидывая руки.

Мы вышли на улицу. Лада повернулась ко мне, подняла голову и, гладя ладонями плечи, спросила:

– Ты ждал меня? – потом, ожидая ответа, прислонила голову к груди.

Я не понимал себя. Рядом стояла женщина, которая заполнила собой всю мою сущность, которая научила вспомнить или даже узнать любовь, но которую я вдруг, сейчас, не мог обнять? Словно даже обвиняя в этом, упрекая… Она опустила руки и тихо спросила:

– Мне уехать?

Я наконец опомнился и, обняв её, заторопился, оправдываясь.

– Конечно же нет, жизнь моя. Я дурак, но ты потерпи немного, всё исправлю. Ничего в жизни лучше не видел и не чувствовал, никого желаннее не знал… Иди сейчас на дачу, жди меня там. Мы, наверное, сегодня ничего уже делать не будем, устали дико. Поэтому скоро приду и буду с тобой, вернее, будем вместе!

* * *

Через полчаса прилетел Валерка с радостным Веней, и мы втроём до самых сумерек наводили порядок, разбирали