Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

– А так это, – жена бросила на стол тряпку, – подала и всё. Мне нужно жить, а ты – не сухой, не мокрый. Так нам обоим будет лучше, уверена! Тебе женой твоя деревня будет или рыбалка, или лодка, – теперь она зло и фальшиво смеялась, – ты многоженец, вообще. И мне не мешай. И пейджер себе купи, вот такой, – она показала пластмассовый брелок, – удобная вещь. В магазине научат пользоваться. Как нам будет что-то нужно, сообщу.

Она словно заранее прорепетировала сцену и, надев плащ, уже у двери, ждала. Я заторопился, но, вытащив ключи, не удержался:

– Всё? Обратной дороги нет?

– Нет, конечно! Только, надеюсь, жилплощадь нам оставишь, такой мизер даже на две комнаты нормальные не разменять. А здесь же твой сын останется, сволочью не будь!

Мне захотелось заорать на неё или даже ударить, но, увидев в зеркале своё страшное лицо, вышел, бросив ключи под дверь…

Приехал в деревню и, как обычно проскочив вначале на берег, заметил, что вода очень быстро подходит, «утопив» уже метров двести дна. Вдалеке остров Могильный словно стал ниже – значит, уровень поднялся, снова на предстоящий год спрятав от людей свою трагедию и тайну… В душу полезла непередаваемая тоска, когда прощаешься с очень важным и родным, но объяснить себе и понять, с чем, не можешь. Обеспокоеный такими мыслями, пошёл к отцу. Батя, выслушав меня, завёл в предбанник и, налив из спрятанной бутылки самогона по полстакана, попросил:

– Давай выпьем, и я тебе свои мысли скажу по поводу жизни, твоей и вообще…

Проглотив горечь, минуту сидели молча: он, уверенный, что что-то нужно сказать, я, неуверенный, что хочу что-то услышать.

– Ты, Кир, не хозяин жизни своей, совсем. Ни весу в тебе, ни росту, ни голосу… И вот, думаю я, начни с себя, реши, что предпринять. Но только когда надумаешь, то делай, не отступая и не сворачивая, до конца. И надейся только на себя, пока в людях разбираться научишься. Это самый дешёвый, из правильных, но самый рисковый путь. Один ведь в поле не воин… Только одному лучше, чем абы с кем, учти. А я, пока жив, помогу!

Он налил ещё, и мы долго, до сумерек, сидели молча, благодарные друг другу за это молчание.

Утром меня разбудила встревоженная мать, которая, в волнении, говорила всегда непонятно.

– Кир, вставай, там тебя парни зовут, может, что, не дай Бог, ненужное случилось…

За тополями, несмотря на ранний час, собралось много народа. Частью это были взрослые мужики, ещё державшие коров и ждущие со своими терпеливыми бурёнками пастуха Толю Тутсина, чтобы проводить их в стадо, бредущее по пробивающейся на берегу первой весенней траве. В центре внимания были Вакула и Латок, пьяные до того сильно, что совершенно серьёзно пытались показать себя трезвыми.

Вакула увидел меня и, отталкивая более высокого Лёху, торопливо рассказывал, будто был здесь один:

– Я и говорю, деньги есть – выпить не с кем! А Скворец мне: пошли на остров да пошли. Уж почти уболтали, хорошо, Латок попался, с ним проще, на берегу загудели. Скворец же вечером, уже к темну, ушли, и тихо совсем было. А днём-то вчера ветер с кордона – шугу в кашу перемешало и волна – метра два!

Он, задохнувшись, закашлял и пропустил вперёд Латка, в сапогах и брезентовом отцовском плаще с оторванными пуговицами. Этот говорил медленно, но веско, периодически откидывая лацкан плаща, показывая болтающийся на худой шее старый бинокль, с вытертой до железа тысячей рук краской.

– Я ему сам говорил: мол, не надо… ещё холод, да «Время» ветер обещало! Но где там, молодая кровь кипит… Друг к нему приехал, вина взяли и на гребках впрямо. Обещал вчера в обед вернуться: дело, говорит, серьёзное у друга, нужно быть тут. Однако вчера мы с Юрой, – он наконец пропустил из-за спины Вакулу, и тот, потеряв упор, проскочив круг, неуклюже упал, – мы с Юрой периодически выходили с проверкой! Но – нет. Так более того, с вечера поднялся сильный ветер и чтобы решиться пойти в шторм на такой, как у них, лодке, нужно быть дураком! Или пьяным…

Все вокруг, остерегаясь скандального, неловко пытающегося встать Вакулу, скромно посмеивались, предполагая весёлое или хотя бы неожиданное окончание истории.

– Ну и что, дождались, нет, где они? – Я попытался ускорить процесс повествования

– А вон, – Вакула, наконец поднявшись, протянул синюю от наколок руку в сторону воды, – там кто скачет?

Латок, молча сняв с шеи бинокль, протянул мне. Я примерился к видавшему виды «Цейсу» и совершенно отчётливо правым глазом, левая линза была расколота, увидел бегающего по песчаному берегу острова человека. Он явно хотел быть увиденным, подбегал к воде, подпрыгивая, махал руками, потом возвращался от воды к острову, но, стараясь не слиться с деревьями, в него не входил. И уж явно, что подтверждало его отчаянное положение, – человек был в трусах.

Что-то трагически-жуткое, несовместимое со здравым смыслом, было в этой мультяшной фигурке, карикатурно пляшущей на пронизывающем стылом ветру. Неужели это Скворец? И старое кладбище уже назначило нам цену за варварское поведение?!

– Понял, Киря, – Латок знал, что я думаю, – на улице-то ноль! Шуга не растаяла, лёд поутру в заберегах. А он, – Лёха теперь уверенно ставя точку, ткнул пальцем, – голый! И один! Значит, беда?!

…Не дойдя метров триста до острова, мы узнали Скворца. Саня был в трусах, в намотанном на тело целлофане, повязанный по поясу гнилой верёвкой. Скорее всего, эта самодельная одежда позволила ему, лазая в воде, не замёрзнуть на ветру. По его поведению было понятно, что случилось самое страшное. Парень, входя по пояс в воду, взвывая волком от холода и отчаяния, торопливо выбирался обратно, но, пробежав немного вдоль заберега, снова лез навстречу нам. Не дав причалить, он схватился за борт и чакая зубами, наверное, в сотый раз за ночь, вспомнил, что случилось, рассказывал это теперь нам, крича простуженно и сипло.

– Мы на озере в острове день просидели, карась не пошёл. К вечеру и вакса кончилась, и рыбы нет – решили домой. Да всё нормально было, только темень. Откуда накатит, не видно, лодку не удержать, вертит. Устали шибко, решили курнуть, а на ветру не прикуришь. Он ко мне наклонился, тут бульк – в воде, будто выдуло нас за корму… И ничего нет, ночь кругом – да вода, вода, вода…

Скворец хрипло заплакал, кутаясь в привезённое нами одеяло, потом замолк, просил прикурить и глотал густой дым, надеясь заглушить боль. Через минуту спохватился: – Водка есть? – не дожидаясь ответа, продолжал, будто проживая снова.

– Саня рядом, испугался, но вроде держится… Кричу ему: раздевайся, слышит – нет, не пойму, сам под волну повернулся, поднырнув, сапоги с ног содрал, потом ещё раз – куртку, штаны болоньевые утеплённые. Легче стало держаться, пытаюсь ему орать… Вижу, впереди вроде голова мелькает, гребу вдогон, но вижу-то как? Ничего не вижу! Всё на автомате, и значит, он также… Понимаю, что свитер тоже нужно сбросить, опять ныряю, а когда пытаюсь подработать ногами, чтобы всплыть, вдруг дна касаюсь, такое счастье не испытать больше никогда!.. Воздух хватаю и снова ныряю, ногами вниз – земля! Ещё раз, ещё, теперь волнами бьёт, на мель катит. Но в воде не встать, с ног валит, не удержаться. Выполз на берег, отдышался, но