Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

Я, не ожидая такого поворота, немного даже растерялся.

– Как пропали, тут до соседнего совхоза одиннадцать километров по воде, на вёслах три-четыре часа.

– Да вот хоть двадцать минут, пропали и – всё. Через две недели Вовку нашли, первым. Но лето, сам понимаешь, что с ним стало в горячей воде. Опознали его только по ремню на брюках, с инициалами… И точно, как сегодня, гроб закрытый, горе без слёз – выплаканы – да надежда страшная: может, не он?! Вскоре второго опять по каким-то приметам узнавали, а третьего вообще к осени. Уже просто, что должен быть, совсем не узнанный, для счёту…

Отец, видя мою растерянность от рассказа, встал от стола и теперь уже всё объяснил:

– Не понятна мне, сына, жизня наша нонешняя, зыбкость постоянная, словно по болоту дорогу тропи́шь?.. Когда первенца дочку, да погодя сына сродили, не думал я о будущем, верил, что только лучше будет, только спокойнее и сытнее… И работал потому, как трактор, ни на секунду мотора не глуша. Счастье было осязаемо, – отец, закрыв глаза, правильно и чётко произнёс трудное слово, – потому и радость была. Жену, мать твою, любил и люблю как жизнь, самое родное и важное. Потому и ещё ребятёнка затеяли, – отец смотрел на меня и улыбался, зная, что понимаю, теперь разговор обо мне. Он сделал ещё глоток и, посмотрев стакан на «просвет», удовлетворённо продолжал. – Я тебя, сын, родил поздно, в сорок с лишним, да мать немного моложе. И теперь ой как не хочется зыбкости этой – боюсь я воды. Всё, говорят, из неё вышло и опять в неё вернётся, нужно ли? Мать по утрам к иконке обращается, покоя ей нет, может, найдёшь другую себе работу, по земле ходя. Не прощает вода ошибок, нет у неё авторитетов. А ведь мужики тоже не просто так – с пелёнок на воде росли, но одна ошибка и – всё, шансов нет, как у сапёров.

Отец выпил последний глоток, отодвинул стакан и устало, словно уже не надеясь на понимание, закончил:

– Не думал, что в старости покоя мне не будет. Но… не слушай меня. Вижу, что вас сейчас, всё поколение, от земли оторвало. И наука, что меня отец учил, вам уже не подходит. Потому, – батя встал, ткнув тяжёлой рукой в стол, – делай, как считаешь правильным. В конце концов, ты сам отец, тебе теперь решать за свою жизнь! Мы с матерью всегда за тебя, за вас! – Он, чуть пошатнувшись, вышел, забыв, что тоже хотел «погреться» в бане.

Ночью долго думал… «Жизнь не останавливается, даже если что-то заканчивается. Нужно многое понять, через что-то перешагнуть, с нерешаемым смириться. Но останавливаться нельзя! Пусть кончились отношения с женой, но ведь есть сын, и для чего в конечном счёте всё начиналось!.. А потом, мне тридцать – и в этом моё преимущество во многом и над многими!..» Засыпая, намечал планы на первое время: успокоить родоков, заработать денег, построить дом… А уж потом! Явственно всплыла Лада и, засыпая волосами, тихо говорила: «Я же не там осталась, а к тебе пришла…» Она целовала губы, но губы жгло, словно огнём. Открыл глаза: напротив, на подоконнике жмурится кошка, недовольная, что занял её подушку. Через незадвинутую штору солнце горячо целует лицо: «Вставай, вставай, всё продолжается!»

* * *

Оторвать местных мужиков от хозяйства, даже на короткое время, было делом проблематичным. Почти все ещё держали скот, засаживали огромные, до двадцати соток, огороды, в принципе не понимая, как покупать в магазине продукты, которые можно вырастить самим. Потому их рыбалку, больше как попутный заработок назвать нельзя. Но уже многие, уловив пока малоизвестную, но, несомненно, безграничную власть денег, начинали жить по другому закону: заработаю и то, что нужно, куплю. Здесь «заработаю» было равносильно «украду»!

Макар, всё-таки заставив свой организм жить по старой, с наличием курева и алкоголя, схеме, купив лодку с немощным пока мотором, тоже основал базу на острове, недалеко от меня. Как ни странно, работать с ним согласился Веня, вернувшийся буквально через неделю, весёлый и воодушевлённый. Оказывается, в свободное время он писал стихи и, набрав целую тетрадку, отнёс их в известный журнал, где обещали через месяц дать ответ.

Пропивший и раскидавший «куда полетело» свою долю, чуть не сгоревший вместе с Латком от польского спирта Вакула согласился поработать с ними «временно».

– Двум волкам, – он кивал на Макара, – в одном логове не ужиться. Чичас за лето-осень бабок с Латком набьём и тоже движочек сладим лёгенький, типа «Ветерка». Там уж посмотрим, кто тут рыбак правильный…

Они с Макаром часто пили горькую и только по какой-то счастливой судьбе оставались здоровы после «пацанских» разговоров. У Вени хватало ума в такие моменты к ним не лезть. Чаще всего он приходил по острову ко мне и, взяв лёгкую шпонку, уплывал на соседний остров. На этом островке, отрезанном от основного осенними штормами, ему приглянулась огромная берёза, наклонившаяся над водой. Вот около неё или даже забравшись в крону, он подолгу сидел, что-то вписывая в тонкую тетрадку.

Сам я работал с двадцатых чисел мая вполсилы, один растягивая по камышам полтора-два километра сетей, благо уровень воды в этом году позволял. Рыбу из сетей выбирал ночью на острове и рано утром вывозил на берег, где по предварительной договорённости сдавал по очереди перекупам, обычно Серёге или Ваньке.

Иосиф после весенней сделки больше не приезжал. Мысли о Ладе становились постепенно безболезненнее, скромнее и реже, не вызывая уже томительного мужского предчувствия. Много сил и времени занимало благоустройство базы, где решил всё же наладить уже большие, по примеру Татарина, коптильни.

Недели через две вспомнил, что обещал навестить Олега, и, взяв Веню, в очередной раз сидящего под своей берёзой, пошли на «татарскую» стоянку.

Вокруг Коровьего, по ещё кое-где видным следам весеннего пала сплошным ковром стояла густая ярко-зелёная поросль молодого камыша, создавая пейзаж фантастической красоты и радости неудержимой силы жизни. Олег, наверняка заметивший нас издалека, появился неожиданно, сильно хромая на правую ногу, но только когда несомненно меня узнал. Сразу стало понятно, что с ним недавно произошло что-то серьёзное.

– Ладно ты, Килилл, но плохо, – я думал мама с папой. Их долго уже нет, целый месяц… – И он заплакал, притягивая лодку.

Через час, угостив бедолагу полустаканом спирта из бортового НЗ, мы слушали его рассказ, словно криминальную милицейскую сводку.

– Папа с мамой уехали, говолят, жди немного, ещё листья не вылезут, велнёмся. Я жду, день, день, ещё потом лаза тли. – Он, жадно откусив от бутерброда с колбасой и сразу оправдавшись, – вкусно, – продолжал: – Сало кончилось, сухали тоже, вместо чая тлаву пью… и лыбу солёную ем. А потом лодка подошла большая, тли мужика весёлые, доблые!.. Они поздоловались и есть стакан, говолят? Я говолю, есть. Они выпили и мне дали выпить, тли лаза и ещё. Потом я опьянел и уснул…

В общем, эти мужики, появившиеся через неделю после отъезда хозяев, напоили Олега и, пристегнув его наручниками за ногу к огромному, пудовому яхтному якорю, найденному и притащенному на базу по весенней отмели самими хозяевами, украли всю наработанную ими за весну рыбу. Татарин, не имея возможность таскать улов на берег, рыбу просто солил в огромных ямах