Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

Хотя условного договора с инспекцией никто с нашей стороны не нарушал, к нам на берег зачастили проверяющие. По два раза в неделю, то утром, то вечером, вдоль берега проезжала машина с молоденькими милиционерами и обязательно рыбинспектор с корочками. Совершенно «обоснованно» проявляли внимание ко всему происходящему на берегу, начиная от машин, кончая приплывающими лодками. Стало много задержаний, тем более что при любой, даже у́дочной рыбалке, инспектора только по своему желанию могли завести дело. Правила самой рыбалки постоянно менялись, а здесь, именно где нужно, о переменах узнавали в последний момент. Рыбникам это выгодно и с какого-то момента стало выгодно ментам. Ведь если, к примеру, пятнадцать рыбок и сто рублей ущерба водным ресурсам – это административное дело, то двадцать рыбок и сто пятьдесят – это уже уголовное!

А отсюда – раскрываемость, погони, часто за теми, которые и не убегают. И как следствие – моментальное повышение в званиях, награды, карьерная лестница! И вот рядом с настоящими ментами, без оглядки рискующими своими жизнями в борьбе с расцветающим в девяностые бандитизмом, «вспухли» те, кто сделал себе карьеру в борьбе с деревенскими «дурачками», пытающимися выжить.

К тому же нужно учесть, что у простого деревенского мужика, остерегающегося всякого начальства, даже вид «власти» вызывал ступор и неодолимое желание каяться во всём, заранее соглашаясь почти с любым, даже абсурдным обвинением.

* * *

Алексею Павловичу восьмой десяток. Ухи захотел неожиданно, словно, как выразилась бабка, путной еды нет?! По правде, он четыре недели отлежал в больничке с шумами в сердце и именно там наскучался по ухе…

– А что, дадут на обед суп из неизвестных рыбьих голов и говорят, – уха! Давимся сидим с мужиками, в палате вонь – словно из клея пища… Но я-то знаю, что такое уха, какой у неё должо́н быть бульон, какой вкус!

В общем, выписали из больнички, он удочку в руки и на берег. А берег размыло – мель, клюют мальки с палец размером, беда! Но не пойдёт же настоящий хозяин, добытчик, за рыбкой с протянутой рукой, хотя многие, такое узнав и не осудят… Только не по-мужицки это… что он, совсем ослаб, что ли?

Павлович в деревянном гараже, где хранился ещё с семидесятых старый надёжный мотоцикл, нашёл «тряпошную», не модную теперь сеть и для проверки растянул на заборе. Увидевшая это бабка возмутилась.

– Ты вчера только от сердца отлечился! Забыл? Если уж такая охота ухи, давай сама схожу к кому-нибудь, спрошу, коль тебе неудобно, зачем рисковать будешь?

Дед упёрся: «Чем рисковать-то, неопытная! Вечером штаны спущу, за камышами вдоль берега по пояс глубины, поставлю, а утром сниму. Сетюшка хоть и старинная, а пяток карасиков возьмёт точно! Вот и уха – как есть, самая что надо!»

Бабка сдалась, решив не портить нервами дедово сердце.

Вечером Алексей Павлович, по первым сумеркам, сняв, как и обещал, штаны, протянул двадцать пять метров «доисторической, тряпошной» сети вдоль редкого прибрежного камыша… Вернувшись, покемарил на веранде в прохладе и по зацветающей зорьке, взяв старое самодельное, в ловких ножнах шило, которое каждый год использовал для ремонта пимов, и крапивный тяжёлый мешок, подался с проверкой…

Утром было прохладнее, чем вечером, но, немного постояв в воде в привычку, отгоняя пытавшихся позавтракать им комаров, «браконьер» полез к сети. На его радость, сразу у кола, под первым поплавком, висел большой, граммов на четыреста, карась… Дед долго и аккуратно его выпутывал, остерегаясь, освободив от ниток, уронить. Наконец толстолобый, блестящий красавец был помещён на самое дно мокрого мешка, и рыбак пошёл дальше. К разочарованию, в следующей половине рыбы не было, но дальше чувствовались сильные потяги, и дед заторопился. Приподняв повыше сеть с захлёстнутым на повод камышом, дед с восторженным удивлением увидел большую щуку.

– Вот те на, привет, кума, – прошептал он складно и, подтянув ближе, чуть не закричал, растерявшись… рыба была килограмма на три.

Поняв, что с живой ему с ней не справиться, он полегоньку подтянул за повод голову громадины к себе и, удостоверившись, что запуталась она плотно, взял минутный передых. Во-первых, нужно было, замотав мешок, чтобы не убежал карась, приткнуть его на время выбора щуки на камыш, во-вторых достать из грудного кармана шило и снять с него защитные ножны. Щука, надёжно зацепившись челюстями, достаточно спокойно стояла, плавно шевеля огромным, словно весло, хвостом. Дед, притянув к себе рыбину, рассчитанно поставил острие шила чуть ниже окончания головы и уверенно резко прижал до ручки. Десятисантиметровое жало, с хрустом протыкая мышцы, мягко вошло в плоть щуки. Рыба сильно – раз-два – ударила хвостом, окатив рыбака, на несколько секунд покрылась волнистой дрожью, буквально сразу мёртво потяжелев, обвисла в сети.

Не боясь больше, что добыча уйдёт, охотник, отпустив сеть, сунул на место шило, вдруг почувствовав, что зябнет, быстро выпутал рыбину и, запрятав её в мешок, пошёл обратно. За сетями он решил прийти завтра в вечер: может, ещё карась влезет, тогда совсем хорошо – на месяц рыбой обеспечены! «А бабка-то, пойду, спрошу», – дед ехидно её передразнил.

Вокруг было совсем светло и тихо: природа ждала первого взгляда солнца, чтобы ожить тысячами голосов, проснуться миллионами глаз.

Старик, словно буксир, тянул за собой здоровый, распластанный по воде мешок и любовался видными в нём буграми рыб. Он, спиной вперёд, добрался до мели и, повернувшись, осел в воду на колени. В двадцати метрах на полосе, разделяющей воду от суши, его ждали два мента, со звёздами и в фуражках. Чуть дальше стояла цветная машина с заметными, но не понятными деду людьми.

– Доброе утро, гражданин, браконьерим по-малому?

– Доброе, – дед поднялся и стоял с голыми белыми ногами в мокрых семейных трусах и сверху в тёплой болоньевой куртке, – нет, да, помаленьку, на уху…

– Я тоже хочу ухи, особенно под рюмку водки, но не позволяю же себе противозаконные действия, – который пониже, взял инициативу на себя, – а вам что, наши законы не писаны?!

В машине раздался звонкий женский смех и мужское шиканье.

Дед растерянно топтался в прохладной утренней мели, но вразумительного сказать не мог.

– Да, вот, из больнички, бабка же предупреждала, стыдно просить… сам с усам… на уху-то, поди, ничё…

– Интересно, – теперь подал голос высокий, расстегнув китель и засунув большие пальцы рук под ремень, – тому на уху, другому, пятому?.. и к чему придём? Как сказал коллега, к беззаконию. – И он словно озвучил приговор: – Давайте, составляем протокол, хватит о высоком, кому-то и дело делать…

Дед, словно ударенный, вскрикнул и, опять упав на колени, с отчаянием зашептал:

– Да кого здесь, робяты, кого… рыбы-то, совсем, – он вытряхнул улов на воду, и карась на боку живо зашлёпал кругами, пытаясь плыть, живёхонький – я его вглубь, и бывай…

Старик схватил карася, поднявшись, сделал три шага от берега, прижимая добычу к груди, упал пластом в воду, теперь держа карася одной рукой, второй упирался в проваливающееся дно, пытаясь встать. Проползя в воде несколько метров, отбросил рыбу и даже как бы отряхнул руки, улыбаясь, обернулся: «Вот, вот и всё! Он же живучий гад, рыба такая сволочная, карась звать, его чистишь через день, а он скачет, будто спал всего…»

Дед, задыхаясь, подошёл к лежавшей бревном щуке, не сомневаясь в правоте, ухватил её под жабры и, крякнув, поднял.

Весь измызганный глиной, насквозь мокрый, он, словно заговорённый, шёл