Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

После третьей, вспомнив о том случайно, показал ему телефон, приобретённый на базаре. За неимением доступных сотовых абонентов звонили на домашний знакомым городским девчонкам и пьяно врали, что зависаем в кабаке…

Проснулся уже по свету, в лагере, около печки, рядом со свернувшейся клубком Рындой. Умная собака, подняв на меня глаза, с пониманием и сочувствием молчала, ещё раз доказав, что не зря жрёт свой хлеб. Ведь все же знают, как важно понимание в таких ситуациях – знают все, но не осуждают только собаки. Утерев выступившие от «чувств» слёзы, поднялся, даже не думая, выпил водки, радуясь сразу наступившему облегчению, растопил печь. Через полчаса выпил ещё и, закусив китайской лапшой, лёг спать. Рында со мной не пила, лапшу тоже не ела и явно меня не одобряла.

Проснувшись по сумеркам, пытался стыдить себя за алкоголь, но не смог сделать это серьёзно. Вчера мне было хорошо, а сегодня не совсем уж и плохо, чтобы самому себе портить нервы.

Рында уже скулила под порогом, соскучившись по улице. Выйдя с ней и вдохнув морозного свежего воздуха, чуть не заорал от восторга – что мир прекрасен и я вот в нём есть!

Захотелось с кем-то поделиться этим счастьем или хотя бы пообещать важный подвиг, совершить который будет трудно, может даже, невозможно… Я скорее всего, погибну, но люди после запомнят меня и будут чтить в веках…

На моё счастье, в «Буране» закончился бензин. Топливо, конечно, было – две полные двадцатилитровые канистры, закопанные в снегу за домом. Но заморачиваться с заправкой по темноте не хотелось и с облегчением решил никуда не ехать.

Побродив в эйфории по тропинкам в ограде, всё же достал последнюю бутылку из заначки. Словно ребёнок, поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы собака поняла про эту слабость. Но она смотрела, совершенно всё понимая.

– Последняя… Обещаю. Завтра берусь за ум.

Утром проснулся на удивление легко. Прелесть маленьких домов именно в том, что хозяин одним взглядом видит – всё хорошо! Моя избушка была очень старая, наверное, конца шестидесятых годов, но правильно и добротно сделанная. Простояв долгое время в лесу, не просела ни одним углом, не обвисла ни одной потолочной балкой, не прокисла ни одним из трёх, пропитанных натуральной олифой, подоконников. И даже крупная печка-трёхоборотка, сложенная в полкирпича, не выкрадывала свободу у и так небольшого жилого пространства, а наоборот, словно белая парусная яхта, добавляла живого объёма!..

Сегодня нужно было выходить на проверку. Инструмент хранился на даче, и я сразу проехал туда, решив к родителям заскочить после рыбалки. Венька обедал разносолами, словно закупал еду в хорошей столовой.

– Садись, Кирилл, перекуси. Рита приезжала, наготовила мне на неделю, а суп – вкуснее не пробовал!..

Я отказался есть, и он, не настаивая, налил чай. Почему-то трудно было избавиться от мысли, что Венька ребёнок, хотя за время вместе он показал себя в самых серьёзных делах нормальным парнем, духовитым и способным на движняк. Другое дело, был не скандальным – лучше отходил от спора даже в своей правоте, чем пробовал бодаться. Это для себя. Если же возникали проблемы, касающиеся нас вместе, тогда до конца не отступал, не разбираясь, правы мы или нет…

Ещё я заметил, и именно поэтому он казался салагой: его нужно было постоянно вести, направлять, контролировать. Даже зная досконально, что делать, ждал приказа действовать, но после толчка можно было быть спокойным – кровь из носа справится. Но сразу после серьёзных замутов, когда мы вытирали разбитые рожи или поздравлялись ста граммами после почти невозможных проходов с рыбой по шуге, он моментально остывал. То есть не испытывал драйва от победы, скупо радовался довольно серьёзным деньгам, натурально заработанным потом и кровью, и совершенно не верил в счастливый случай.

Теперь эта любовь. Напоминавшая любовь к матери, без каких-то оговорок, допусков или, ещё хуже, сомнений. Он отдал себя всего этой страсти, поверив в исключительность взрослой женщины, смирившись с тем, что она не свободна. Венька сбил мои невесёлые мысли.

– Дядя Володя заходил, письмо вон оставил, под хлебницей… чуть не забыл совсем.

На большом куске конфетной коробки, сложенной пополам, было кривой «Татарской» рукой написано: «Кирилл приходите ко нам в баню. Мы её наладили сейчас хорошо Жарко В прорубь попрыгаем Олега сладит в озере. Все кто может Ище базар есть. Сурьёзный. Спирт ещё есть. Мы до того не пьем. Ждум. Татарин».

* * *

Перед праздниками, как добрый, накупил всем подарков и тридцатого с утра поехал в город. Сын был рад, уговаривал остаться. Его мать, специально отпросившись с работы, упрекала в том, что мало уделяю внимания ребёнку, а уж в денежном эквиваленте…подавно. Расстроенный, убежал, не поняв претензий. Подарок для неё, духи, по довольно серьёзной цене увёз в сумке, так и не решившись отдать!

Тридцать первого с утра сходили на сети, и уже к вечеру весёлый и возбуждённый Венька, сегодня разговаривавший по «блатному» телефону с «женщиной жизни», приготовил на даче баню. Быстро съездив на работу, поздравил праздничным обедом Рынду, объехал пограничный круг лагеря и, закрыв дом на маленький замочек, направился в деревню.

…Потея в густом пару на верхнем полке, разговорились с Венькой «за жизнь». Я попробовал объяснить, что совсем равнодушен к празднику, хотя, поздравляя знакомых, искренне пытаюсь показать радость, бодрый, нефальшивый оптимизм.

– Стареешь, вернее, стареем, Кирилл. – Венька сидел, закрыв глаза, не сбивая с лица густой пот, только периодически, словно пытаясь напиться каплями, слизывая их с губ.

– Ой, боюсь, боюсь… Я тридцати отроду, тебе до четвертака ещё сезон. Не об этом я. Может, не поймёшь, только не вижу я перспектив в жизни своей. Настроя назавтра нету, просто, думаю, будь, как будет, там уже подстроюсь. Всё вокруг меня лопается и осыпается яблоками спелыми, бери, жри… самая радость, самый сахар. Ан нет, не хочу вдруг и наклоняться надоело, кланяться, вернее. Помню, салагой был, мать мандаринку под ёлку в пим спрячет – в шортики от счастья пискал, стихи про Деда Мороза читал полночи. Батя шубу белую вывернет, бороду из ваты сладит и под окнами огонь бенгальский зажгёт, на свет – машинку в коробке или юлу какую, помню положит аккуратно, чтоб его не узнал, и уйдёт в темноту. Верил! А сейчас, думаю, уже ничему не удивлюсь и мало какому подарку обрадуюсь. Потерял замануху и радость сказки, а в реалии жить не научился и трудности не решаю, а обхожу, точно на «Буране» намёты снежные. Ладу вон люблю, но всё одно оттолкнул – а она… – Я вдруг опомнился и посмотрел на Веньку, слышит – нет?

Тот, будто йог под дождём, сидел с закрытыми глазами, прижавшись к горячим брёвнам парилки, не подавая признаков жизни. Но только вытащил из таза веник, помахав им над полком, проверяя готовность, Венька открыл глаза и неестественно громко и как-то торжественно проговорил.

– А я в городе у цыган кольцо купил, обручальное. Рита обещала после праздника приехать, предложение сделаю. Ответ подожду до весны…

Я, разозленный своей неожиданной исповедью, зло переспросил:

– Она же замужем, ты что, не въезжаешь, муж у неё, – и, не придумав более весомого аргумента, – спят они вместе, без одежды!

Он, обвязывая себя полотенцем, упрямо повторил: «Не страшно, я тоже с кем-то спал. Только я люблю её, по-настоящему, как жизнь!