Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

Она больше не плакала и сев прямо, теперь говорила, не торопясь и не повышая голоса.

– А с Иосифом всё не так, и возможно я в нём ошибалась?! Он наверняка чувствует и понимает что-то… даже больше. Но ни разу, – она повернулась ко мне и повторила, – ни разу не выказал сомнения, ни одного вопроса неудобного не задал. Потому что любит меня как женщину и уважает как женщину. – Она вздохнула и как-то по-девчачьи беззащитно закончила: – Вот!!!

Вредный мотор, не успевший остыть, долго не заводился. Я накручивал верёвку на маховик, дёргал её рывком, снова накручивал и рвал, всеми грязными словами в мире помянув не вовремя сломавшийся электростартёр. Когда он всё же загудел, с трудом успокаивая дыхание, включил скорость и поднял глаза. Женщина, лучше которой в жизни я ещё не видел, стояла на берегу и махала рукой, прощаясь. Дав газ, я больше не оборачивался.

Сначала направив лодку на стоянку Кости, с полдороги передумал и, пройдя вдоль острова, чтобы Валерка, увидев меня, понял, что разговор с Ладой окончен, я пошёл к Татарину. Казалось, что именно он меня сейчас поймёт и поддержит.

На стоянке было видно, что сюда вернулась жизнь. Даже кот, который в тяжёлое время мышковал где-то по острову, теперь лежал на своём любимом месте, у большого пня, недалеко от уличного стола. Сам дядя Вова, Олег и черноволосый офицер, которого Татарин звал Грек, восстанавливали баню, натягивая вокруг торчащей памятником печи брезентовую палатку.

Увидев меня, хозяин обрадовался и сразу потащил к столу. Бросилось в глаза, что Татарин сильно сдал, осел, потерял ранешный мужицкий лоск. Не в пример предыдущим встречам был не ухожен, с немытыми глазами в провалившихся щетинистых щеках. И вдруг – до неприятного суетлив, постоянно оправдываясь за только что сделанное. Даже Олег, не успев привыкнуть к такому «папе», виновато молчал, вообще не поднимая глаз.

Гость же, которого Олег в перевес Татарину называл «дядя Антоша», наоборот, сел барином, облокотившись на стол и крякнув в предвкушении. Ещё было видно, что в дом вернулась хозяйка: в тарелках на столе, прикрытых чистой тряпкой, жареная рыба, нарезанный ломтиками хлеб, свежий батун.

– Давай, давай, спиртика по пятьдесят, за начало восстановления, – хозяин трясущейся рукой, испачканной банной золой, разлил из солдатской алюминиевой кружки по трём рюмкам спирт, виновато ойкнул, – ой, героического сторожа нашего пропустил, – долил в четвёртую.

– Ну, Кирилл, спасибо, что не бросил, что вовремя приехал, Олежка рассказал. Так неудача, а могло ведь, опоздай ты, горе…

Все выпили. Солдат, зажевав лук и ломая о стол посохший хлеб, подал, наконец, голос.

– Конечно, не опоздал, к самому шапочному разбору! И не рискнул ничем, и подвиг совершил?!

Меня прямо в печень кольнули слова Антоши, но и ругаться, тем более бодаться, точно сейчас нельзя.

– Мне ордена не нужно, орденов сейчас дефицит. А кто на что горазд, думаю, время скоро покажет.

– А ты чё, мальчик, – майор поднялся над столом, – во мне не уверен?

Я тоже поднялся с другой стороны стола, и мы в упор смотрели друг на друга.

Татарин резко обежал стол и, на секунду вернувшись в того Татарина, которого я знал ещё буквально осенью, прервал наш не начавшийся поединок.

– Ну хорош, молодой да взрослый. Успокойтесь оба два, нам теперь делить нечего, пока… Давайте повторим ещё по два раза, чтобы «тли» получилось, как Олежа любит.

Он, зачерпнув кружкой спирт из стоящей рядом фляги, скоро и удивительно точно разлил жидкость по рюмкам. Антоша-Грек со снисходительной улыбкой сел, ловко со стола бросив в рот кусочек хлеба.

– Давай, по три…

Выпив, закусывали молча, и, чтобы скорей закончить, хозяин снова налил.

С плавным опьянением мне в мозгу заскребла злость, до того неудержимая, что, забыв слова Татарина, стал искать на лице Антоши место, куда нанесу первый удар. И только тут вспомнил о хозяйке: «А где тётя Люся-то… Сижу, пью, угощаюсь и хозяйке спасибо не скажу?»

Татарин, всунув мне в руку рюмку, с явно слышимой злостью пояснил:

– Они с Василием Павловичем вчера вечером сети поставили на крупного карася. А сегодня уже два часа, как проверяют. Вот, наверное, рыбы хапнули, – он по-обезьяньи присел, гадко скорчил лицо и покрутил перед собой открытыми пятернями, – кормильцы наши?!

Заметно хмельной Антоша громко, со взвизгами засмеялся и, явно куражась, подхватил, – в натуре, их за смертью посылать, кормильцы!

Я встал, не прощаясь пошёл к берегу, за мной, припрыгивая в хромоте, поскакал Олег. Он схватился за нос лодки и, помогая оттягивать, негромко, но с отчаянием свистел:

– Они с войны плишли, сейчас в отпуске. На лодке плиплыли и лужья с собой, с одним стволом. И две фляги спилта, и гланаты тли, одну в озело блосили, только тихо взолвалось, говолят, очень глубоко. А у дяди Васи ещё пистолет, он его в лодке, в балдачке плячет. Мне стлелять давали, тли лаза стлелял, не попал. А мамка с ним плавает, папа говолит тихо пло неё, – бл…дь!.. И говолит, что всё лавно убьёт.

Олег уже зашёл по пояс в воду, но пьяно не чувствовал этого, торопясь и захлёбываясь слюнями всё бормотал что-то, надеясь, что я его слышу, и боясь, что услышат на берегу.

– Ладно, Олега, отцепляйся… Я всё понял, буду чаще наведываться в гости. Мы же корефаны?!

Он с готовностью затряс головой, украдкой махая мне ладонью на прощание… Злой и полупьяный решил двигать на остров к Косте. «Может, кому в харю врежу, – думал, выжимая до отказа ручку газа, – или девки какие есть, свободные?!»

Тяжёлая надёжная лодка, выйдя на глиссер, как большая торпеда, – так мне казалось, – понеслась на другой конец поймы, к Косте!

У Кости праздника, какой я хотел, не оказалось. Молодёжь, задающая всегда тон, появится только в пятницу.

– Сегодня Иосиф приплывал с Валеркой. – Костя как-то виновато рассказывал, проведя меня под навес. – Хотя гостям всегда рады. Сейчас столик организуем небольшой, винца попьём.

На удивление, у них гостил Венька, приплывший сюда на шпонке. Увидев меня, он немного смутился, но выправившись, объяснил:

– Сегодня пораньше поставились, и с солнцем, Серёга сказал часа в четыре, снимем. Мы вот тут у костра, спать не будем, посидим. – Рядом с ним сидела красивая, намного взрослее Веньки женщина, как я потом узнал, сестра Костиной жены. Она мне открыто улыбнулась и шутливо пообещала:

– Обязуемся в три часа юношу отпустить – мы люди взрослые, не обманем.

Вино я пить не стал и, вспомнив, что сам сегодня не поставился, заспешил на базу.

– Хоть километр воткну. Всё не прогул.

* * *

Карающие органы не дремали. Рыбнадзоры, всякая другая инспекция и даже просто менты, иногда сами отдыхающие на природе, шугали рыбаков. Главное в такой «работе» быть уверенным, наглым, знать несколько фамилий и иметь при себе красную книжечку.

Сбиваясь в подобные бригады, отвязанные блюстители порядка, словно опричники, только на новый манер, разбойничали по округе, конкретно мародёрствуя и учиняя поборы. Ведь если человека, который нарушает закон, сначала испугав наказанием, но потом «войдя в его положение» и от своего имени разрешить украсть, он с благодарностью поделится… Понятно, что у таких групп были свои командиры, действительно служившие в тех органах, которые обязаны были следить за порядком на законных основаниях. Позднее, в конце девяностых, эти «командиры на местах» вообще трактовали закон так, как