Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

нужна, вылил бутылку бензина, бросил серянку – и пошла кутерьма, пока полностью не сгорит. – Латок многозначительно замолчал, выдав нам свою версию: мол, думайте, кому и за что Татарин так задолжал, что на такое решились.

Мы ещё постояли, полчаса наблюдая, как огонь затихал, словно проваливался в землю, издали теперь напоминая нестрашную мерцающую, будто клубная светомузыка, полосу.

Утром поднялся ветер, и уже к обеду разбитую шугу согнало в одну сторону поймы, освободив половину её ото льда.

Как по вызову, появился Скворец с готовым планом спасения «того, что осталось от Татарина».

– Мне дядя Федя Квасов лодку напрокат выделил, за немного денег. Давай Валерку попросим, всё равно за санями ехать к воде, довезём лодку туда и смотаемся к дяде Володе. Вдруг помощь нужна – что там теперь у них, кто знает…

Валерка согласился, мы прицепили лодку за «макарана» и сами бегом через полчаса были на месте нашего позавчерашнего перехода. Нужно было торопиться. Если ветер сменится, лёд потянет обратно и чистый прогал воды опять закроет. Недолго думая, я со Скворцом погребли на ту сторону.

…Татарин был страшен. Обгорелые руки, намазанные какой-то мазью, кровоточили. Волосы, словно его голову выборочно опалили, торчали жжёными пучками. Знаменитый профиль на красной обожжённой груди опух, будто был набит вчера. Он сидел на лавочке у летнего костровища и, не дожидаясь вопросов, рассказал, заикаясь и скрипя зубами.

– Спать легли, слышу – гул и треск. Выскочили, а там зарево и в нашу сторону, от озера, прёт стена огненная… Вечером-то мы с Мишей Бомжом в хлам разосрались, когда доход по рыбе обсчитывали. Он у меня с февраля подсоблял, вроде нормально всё – работает, шибко не жрёт вино. Думал, по-хорошему, а он книжечку достал и давай листать: сто килограмм, пятьдесят, тридцать! Насчитал мне долг, что мы всей семьёй, получилось, бесплатно работали! Если учесть, что всё здесь моё… не выдержал я, врезал два-три раза… Олежек, пока он по земле катался, посохом своим по рукам, да по мордам его, суку такую… Люся, жалко, выскочила, задавили бы мы его да рыбам… Она вроде как в крик, мы оторопели, Миша – на хода… Напрямую через лес до лодки резиновой, заныканная там была, через речку на большую землю. Я не побежал за ним, думал, не пройдёт по шуге, успокоится, глядишь, договоримся. А он, видать, нашёл прогал во льду и вишь чё перед уходом сотворил, пёс!

– Так найдём его, дядь Володь, будет до смерти на тебя работать. – Скворец уверенно рубил рукой.

– Да где найдёшь, мы чёрта этого, собаку, зимой на автовокзале подобрали. Его на хода по пьяни ребята лихие поставили – без родины он был и без флага… Люся не выйдет, извините, волосы она сильно опалила, почти налысо. Мы хотели вторую лодку спасти, на которой сазана тропили – не успели немного. Теперь только на металл сдавать. Олег кота ищет, куда-то в лес убежал, вот беда…

У Татарина пропало почти всё, кроме предварительно окошенного дома и лодки, которую они вытащили из камышей ещё по снегу, на ремонт. От бани остались обгорелый каркас печи с трубой и железные, бесформенные тазы и ковш…

Всё вдоль берега и в самих камышах деревянное сгорело, железное пришло в полную негодность. Ландшафт стал дик и страшен, будто неуправляемая сила летела по краю берега и выжигала, как огнемётом, полосу шириной пятьдесят – сто метров…

Когда шли обратно к лодке, я вспомнил, что он мне с Валеркой предлагал рыбу на острове засолить.

– Хорошо не согласились, столько бы добра пропало! А я чуть не купился… Как у него самого, забыли спросить?

– Да ладно, у него, знаешь, сколько ям накопано по острову – штук десять. Берег высокий, ямы глубокие, снегом набитые. Вишь, спокойно сидел, знает, что с лихвой всё вернёт. А мы молодцы, как обычно!

Скворец, отойдя от острова, повеселел.

– Лодку не буду вытаскивать. Квасу дам ещё на литр, пусть жрёт. А мы хотим с бабиным племяшом до острова Военного доплыть. Видел я там озерцо, и вода уже сейчас, наверно, в него по руслу пошла. А с водой в озеро карась попрёт – сто пудов! Мы с Саней ванночку его и насобираем, можа, больше… Там русло метров сорок, можно на выбор брать, не торопясь, сам видел.

Я, зная рыбацкий азарт Скворца, был рад, что он меня не уговаривает – нужно было смотаться в город.

– Когда пойдёте?

– Саня, наверное, уже ждёт. Жратвы соберём, ваксы литра два – и прём!

– Не много бухла-то?

– Да мы на сутки сейчас, думаю, ванну насолим, мешочек свежаком притянем, на гостинцы.

На берегу нас ждало много узнавшего о пожаре народа. Выслушав рассказ, почти все сошлись во мнении.

– Этого стоило ожидать. Привык Татарин на синяках выезжать, задарма чтоб пахали на него, за спирт технический. Вот у кого-то терпение лопнуло… Благо ушёл, а не порезал сначала всю династию во сне. Потом бы сжёг, и концы в воду. Ну, это ему первый камень в огород…

Я вспомнил наш с Татарином осенний разговор и его теорию о пьющих людях, которая дала первую и, скорее всего, не последнюю осечку.

Вечером я уехал в город.

В автобусе не спалось и неожиданно задумался обо всём, перебивая свои же мысли, боясь додуматься до нежелательного, неудобного. По-детски хотелось оправдаться и, придумав нейтрального и незаинтересованного в моих проблемах собеседника, выговаривал удобную только мне точку зрения. А собеседник, которого нет и не будет, поддакивал мне, вскидывал руки и хлопая по коленям, вскрикивал: «Так, так, так!» – поддерживая придуманную мной правоту…

* * *

…В детском саду взрослая, скорее даже пожилая, воспитательница отвела в сторону и убедительно наставляла, не допуская возражений – по общепринятой в этих кругах схеме.

– Ребёнок ещё совсем маленький, папа. Вы попробуйте с мамой поговорить, потерпите… Может, не нужно пока ему что-то знать, может, всё у вас ещё исправится?

Не зная, откуда она что узнала, всё же обещал постараться. Удовлетворённая женщина, погладив моего сына по голове, с возгласом: «Так, дети, внимание!» – проплыла в группу.

Зайдя домой, оставив жене записку, долго гуляли, потом ещё дольше сидели в детском кафе, где весело смеялись над бесконечными приключениями американского глупого кота и очень умного мышонка. Ночевал опять на полу в комнате сына.

Утром жена была категорична. Нервно, но уверенно она сновала по коридору, доходя до высокого зеркала у входных дверей, смотрелась в него и, что-то поправив на себе, возвращалась обратно. «Доплыв» до меня, сидящего в кухне с кружкой холодного чая, веско и убедительно что-то сказав, повторяла манёвр до зеркала, где, изменив выражение лица и тональность голоса, выдвигала новый, не в мою сторону, аргумент…

– Что толку от такой жизни?! Тебя вроде и нет, но постоянно о тебе нужно помнить, а зачем? Опять же, в любой момент можешь появиться, войти, права начать качать. И я в своём доме вроде как в общаге живу, не хозяйкой. – Она дошла до зеркала и, одёрнув тугую на бёдрах юбку, не удовлетворившись, сразу подтянула высокие сапоги, сбив ритм движения.

– Много я приезжаю, забываю уже лицо сына…

Не услышав меня, жена остановилась напротив, скрестив руки на груди, наконец объявила:

– Ключи оставь от дома и не приезжай больше, я подала на развод…

– Как это?! – испугавшись этих слов, брякнул кружку на стол,