Зарубежный детектив 2026-14. Компиляция. Книги 1-11 - Брин Гринвуд

– В Локсбурге, – поправила я. Да, адвокат оказывала мне услугу, давала бесплатную консультацию, но меня раздражало ее снисходительное отношение столичной штучки к жителям маленьких городков. Ведь у нас деньги совсем не те, что в большом городе. Здесь за тридцать баксов ты в холодную зиму получишь две недели тепла, иначе у тебя лопнут трубы. А в клубах Филадельфии я видела, как люди тратят столько за один напиток, да еще половину стакана недопивают.

Я сказала:

– Это прекрасный старый дом. Три этажа. Таких в Локсбурге немного. Но дело не в деньгах. Тут…

– Дело принципа, – докончила за меня она. – Ясно. В таком случае принципы обойдутся тебе в пару тысяч долларов, это адвокат и сбор документов. А суды в Пенсильвании обычно берут сторону пожилых дам с больными мужьями, так что ты сразу в проигрышном положении.

С тех пор я стараюсь Имоджен избегать. К отцу она ездит редко. А когда приезжает, отцу как-то не по себе, это мне сказала медсестра. Как-то сестра вошла в комнату и увидела, как Имоджен грубо схватила отца за руку, а потом его же обвинила: мол, он повел себя с ней агрессивно.

Я потихоньку накопала кое-какую информацию насчет Имоджен. Она из Спрингера, городок еще меньше Локсбурга, в получасе езды. Скоро я выяснила, зачем ей понадобилось ездить сюда в церковь: кто-то сказал мне, что в Спрингере пожилых холостяков нет, вот она и приехала в Локсбург поохотиться.

Возможно, отец неправильно оценил ситуацию из-за болезни. А может, ему просто было одиноко.

Человеку одиноко – разве он в этом виноват?

* * *

Я была настолько выбита из колеи, что даже не принесла папе монеток, и мы начали разглядывать уже лежавшие на столе. Через несколько минут мы целиком погрузились в это занятие, так глубоко, что я с легкостью выбросила из головы мысли о том, в какую переделку попала. А уж папа просто расцвел. Доктора говорят: если у больного вдруг наступает просветление, сильно радоваться не стоит, потому что долго это не продлится. Мы с папой разглядывали монетки, как в те времена, когда я была еще девчонкой, и бесконечно о чем-то говорили, такого не было давно.

– Папа, я никому об этом не говорила, но… я получила предложение выступить со своей программой в Нэшвилле.

– Когда?

– Через две недели.

– То есть через две недели и один день с тобой заключат контракт на запись альбома.

– Мечты, мечты, – сказала я. – Просто очень хотелось с кем-то поделиться. А то спрятаны за семью печатями.

– Когда поедешь?

Хороший вопрос.

– Точно… не знаю. Я сейчас немножко подвязана. Но ничего, выкручусь. Надо.

– Проблемы с деньгами?

– Ага.

– Что ж, – сказал он. – Настало время для Свободы.

– Х-мм?

Из кучки он выудил монетку в десять пенсов.

– «Сидящая Свобода».

– Извини, папа. Это десять центов с Рузвельтом. 1986 год.

– Наши десять центов с «Сидящей Свободой».

– Это же монетка медсестры. Надо ее вернуть.

– Ты… – сказал он. – Слово забыл.

– Какое слово?

– Глупенькая.

– В каком смысле, папа?

Может, его период просветления подходит к концу?

– Я спрашиваю, Лиз, ты нарочно прикидываешься глупенькой? Обычно ты насчет сообразительности любому фору дашь.

– Не понимаю.

– Наша десятицентовая монетка. Со «Свободой». Тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

– А-а! Из твоей коллекции? Вот ты о чем!

– Я разве заикаюсь? Наша «Сидящая Свобода». Твоя «Сидящая Свобода».

– Она не моя. Твоя. Лучшая монета в твоей коллекции.

– Я купил ее в день, когда ты родилась. Прямо из больницы пошел к нумизмату.

– Помню, рассказывал.

– Я купил ее для тебя. Монеты обычно… Опять забыл слово. Когда цена на вещи поднимается? Со временем…

– Дорожают?

– Да. Монеты обычно дорожают, в два раза быстрее инфляции. А иногда еще быстрее. Вот я ее и купил, решил удивить тебя и подарить в день свадьбы.

– Пока свадьбы не предвидится.

– Ну и хорошо. Этот парень… как его зовут?

– Люк?

– Ага. Люк. Он… Забыл слово.

– Какое слово?

– Пустобрех.

– Точно. У меня с ним все.

– Отлично. Вот и пусти «Сидящую Свободу» на поездку.

– Мы же эту монетку очень любим.

– Ну, сейчас ты глупенькая в квадрате. Это всего лишь кусочек металла. Пусть поможет тебе с твоей мечтой.

– Но, папа…

– Лиз, раньше я никогда не просил тебя заткнуться…

– Просил.

– Хорошо. Значит, ты к этому привычная. Тогда заткнись и слушай: продай эту монетку. Я купил ее за девятьсот долларов. В последний раз проверял: она стоила четыре тысячи.

– Папа. Ты серьезно?

– Эта монетка уже не моя. Она твоя, Лиз. И всегда была твоей. Я собирался тебя удивить…

– Удивил!

– Отнеси ее… слово забыл. Нумизмату. Эду. Он даст тебе хорошую цену.

* * *

Примерно час я рассказывала и пересказывала папе историю телефонного звонка Белль Чепмен, ее приглашения, а потом возгорания моей машины. Про Люка и все с ним связанное умолчала: зачем отцу лишнее беспокойство? Вскоре я заметила у него признаки усталости. И отвела в его комнату.

Я открыла дверь. Там была Имоджен. Она рылась в ящике стола. Только что выудила оттуда папины наручные часы и передавала их Чезу.

– О-о! – воскликнула она, застигнутая врасплох, и попыталась изобразить беззаботность. – Привет, Рой. Привет, Лиз.

– Это папины часы, – сказала я.

– Я сказала Чезу, что он может их поносить. У него…

– Эти часы папе подарила мама.

Принесенные мной цветы торчали из мусорной корзины.

– Эти цветы я принесла папе.

– Извини, – сказала она безо всякого сожаления. – У меня сенная лихорадка. Ну, Рой? Как себя чувствуешь?

Отец смотрел куда-то в пространство, не сильно ей внимая. Еще пятнадцать минут назад он был живым и энергичным, но это прошло. Он прошел мимо Имоджен и сел на кровать.

– Я устал, – сказал он.

Имоджен укоризненно глянула на меня, будто в его усталости виновата я.

– Конечно, устал. Надо отдохнуть. Ложись. Мы уже собрались уходить, – сказала она, хотя они явно только что пришли.

Я подошла к Чезу, чтобы забрать у него часы. Он уже нацепил их на запястье, словно бросая мне вызов – забери! Я бы и забрала не задумываясь, но не при отце. Зачем рисковать, он может расстроиться. Но я окинула Чеза суровым взглядом. Краешком глаза увидела, как Имоджен поднимает папины ноги и заталкивает их на кровать.

– Аккуратнее! – рявкнула я на эту бездушную стерву.

Я накрыла папу одеялом. Потом, когда Имоджен и Чез, неуклюже попрощавшись, вышли из комнаты, я настигла их в коридоре.

– Часы верните, – велела я.

Они и бровью не повели, через боковую дверь направились к парковке.

– Не слышали меня? –