Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Когда утром мы вернулись в деревню, на берегу мо­ментально собралась толпа. Мужики почесывали затылки, плевали в размалеванную тыкву, ощупывали «морду» и белый халат сконфуженно и смущенно. Потом от толпы отделился Евстигней Матвеевич, подошел к скромно сто­ящему возле лодки Адаму Ивановичу и, широко размах­нувшись, дал ему в ухо. Адам Иванович жалобно вскрик­нул и плюхнулся в воду. А поднявшись, закричал на меня:

— Пошто вы безобразие допущаете?! Ответите!

Мужики грудились вокруг мокрого «фабриканта», сжав кулаки. Я пригрозил тюрьмой.

Цыган вдруг повернулся лицом к озеру, сложил обеладони трубкой, нагнулся к урезу воды — и окрестность огласилась сперва диким хохотом, а затем великолепным воем старого, матерого волка.

В толпе ахнули и засмеялись.

— Под расписку бы, а? Гражданин начальник? А я не подведу: зимой сам на кичеван вернусь,— взмолился Ромка.

Пришел председатель. Прочитав мое настоящее удо­стоверение, восторженно чертыхнулся.

Потом мы отправились к дому Адама Ивановича. По­нятые уже выносили из подполья избы четвертные бу­тылки, полные «живительной» влаги, по команде Игоря били кольями стекло. Вонючая жижа растекалась по дво­ру и медленно поглощалась землей...

Мужики вздыхали, сожалительно крякали и эхали, а жена Евстигнея Матвеевича кричала на всю деревню:

— Вот где он, паралик ево разбей, держал слезы наши горькие! Сколько же он, окаянный плешивец, за энто зелье, будь оно проклято, денежек да рыбы с нас вытянул! Бейте, мужики. Бейте в мою голову! Радуйтесь, бабоньки!

В Святском я, допрашивая Адама Ивановича, спросил:

— А для чего вам, собственно говоря, понадобилась вся эта история с привидением?

Адам Иванович уже оправился от первых потрясений и отвечал весело и непринужденно:

— Так вить я уже вам еще в Урманке докладывал: рыбы нонче на озере невпроворот. Мужики вконец ожадничали — прошел слух, что Евстигней хотит залезть на тую одногу, а у ево два десятка сетей... Вот и следовало аппетит у мужиков отшибить... Могли, жадюги, все хо­зяйство мое порушить... А «заводик»-то, сами видали, по­ди, как думаете? Вить такое оборудование сызнова не ско­ро добудешь... Одних труб-то сколь... дымоходы-то у меня, поди, заметили, по низу выведены. Сверху дымка нет...

— Так все годы и держали «завод» в восточной отноге?

Адам Иванович ухмыльнулся.

— То-то, што нет... Ране-то в тайге аппарат держал… Да, видишь, несподручно. Далеко... Вот я и подумал пе­ретащить к дому ближе... А тут еще Ромка-цыган ко мне прибился... Перетащили... вдвоем летом, да не рассчитал я, что восточная отнога — самая рыбная. И хоть участок мне на сходе выделили в восточной, да ить все одно ле­зут они... ночью не узоришь, как он сетей натычет...

— Значит, решили отвадить рыбаков от восточной при­видением?

— Да... А только вышел перебор...

— Свидетели утверждают, что вы торговали самогоном еще с колчаковщины?

— А это уж дело ихнее, что утверждать…

— Так сколько же лет вы занимались самогоноварением и самогоноторговлей?

— А это уж дело ваше. На то вы и при должности...

На объединенном заседании бюро райкома и президи­ума РИКа мой доклад о состоянии умов в дальней дерев­не Урманке выслушали с интересом, но несколько сму­щенно. После доклада Пахомов осведомился:

— А цыган как туда попал?

— «Праотец Адам» нашел его случайно в лесу, соби­рая шишки для своих аппаратов. Беглец голодал. В наш район цыгане еще не подкочевали, Выйти в деревню бы­ло опасно — «меченый». Могли пришибить. Цыган по но­чам шарил в погребах, но это было малодоходным и очень опасным делом... Самогонщик обнаружил его уже обесси­левшим. Подобрал сироту, накормил, одел, «приставил к делу». Вообще, у Адама Ивановича уже был опыт по ча­сти такой филантропии: при Колчаке на него батрачили два белогвардейца-дезертира. Батрачили за хлеб и жили под вечной угрозой выдачи. Когда начался разгром колча­ковщины, Адам Иванович все же выдал своих подопеч­ных, и проходивший лесом отряд какого-то бравого пору­чика обоих дезертиров расстрелял...

— Вот сволочь! Судить по всей строгости законов!

Вечно угрюмый, болезненный народный судья Иванов бросил зло:

— Нас судить нужно! По всей строгости!

А секретарь райкома, товарищ Петухов, резюмировал состояние духа членов президиума кратко, но вырази­тельно:

— Стыдно, товарищи! Стыдно! На глазах — и такое!..

Спустя неделю в Урманке была открыта школа, орга­низованы медпункт и рыболовецкая артель.

Самокритичный нарсудья Иванов квалифицировал де­ло самогонщика не по «слабой» статье Уголовного Кодек­са о самогоноварении, а по какому-то указу двадцать вто­рого или двадцать третьего года. И Адам Иванович про­следовал в отдаленные места на пять лет...

В конфискованном доме устроили избу-читальню.

Мне почему-то тоже захотелось «пристроить к делу» цыгана Ромку. Вероятно, заразился филантропией у доб­рейшего Адама Ивановича.

Я добился замены цыгану неотбытого срока заключе­ния принудительными работами и взял его к себе куче­ром, благо камере разрешили купить двух лошадей. Это был прекрасный лошадник. Он кучерил у меня добросо­ вестно все лето, осень и зиму. Но к весне двадцать вось­мого года исчез, прихватив два новых хомута.