Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

женщинах, и с коллегами из Колорадо, расследовавшими убийство в Аспене. Кроме того, мы выяснили, что один из знакомых Банди в районе Элленсберга, штат Вашингтон, состоял в группе для бегунов, в которой занималась и Сьюзан Ранкур. Все эти факты были косвенными, но впервые за долгое время они давали нам конкретное направление.

К тому моменту прошло уже три месяца с начала расследования, и ни биография Банди, ни география его поездок не давали повода свернуть с выбранного пути. Мы работали по шестнадцать часов в сутки, проверяя каждую зацепку. Сеть улик все плотнее затягивалась вокруг Теда – в наших документах он числился как «Тед № 7». С каждым новым фактом его причастность становилась все очевиднее. Мы не находили ни одной причины исключить его из списка, а редкие сомнения свидетелей, не опознавших его, в итоге лишь укрепляли общую картину. На каждого человека, описывавшего Теда как обаятельного и умного, приходилось трое других, сомневавшихся в его искренности и мотивах.

Со стороны могло показаться, что мы должны ликовать: расследование двигалось вперед, в то время как дела в Юте и Колорадо оставались на том же уровне. Но вместо радости мы испытывали растущее раздражение. Мы собрали массу сведений, однако прямого контакта с Банди все еще не было. Активная кампания в прессе – журналисты уже открыто связывали его имя с убийствами в Сиэтле – и его адвокат в Юте делали наше вмешательство невозможным. При этом личная встреча с подозреваемым – стандартная практика в делах об убийствах.

А затем расследование в Юте внезапно сделало резкий поворот. 15 октября 1975 года, после ареста Банди по делу о похищении Кэрол Даронч, полиция обыскала его «Фольксваген» и обнаружила волос. Ирония судьбы была в том, что Тед, зная, как действует следствие, заранее идеально вычистил салон – настолько тщательно, что, казалось, не оставил ни пылинки. Но одно место он все же упустил: на рычаге коробки передач остался лобковый волос Мелиссы Смит, дочери шефа полиции, одной из убитых в Юте.

Этим дело не ограничилось. В багажнике нашли еще один волос – на этот раз с головы Кэрин Кэмпбелл, жертвы убийства в Колорадо. Сколько улик уничтожил дотошный Тед, мы никогда не узнаем, но именно этот волос Кэмпбелл позже стал ключевым доказательством в колорадском обвинении.

Мы по-прежнему держались осторожно в контактах с самим Банди и его адвокатом Джоном О'Коннеллом: их защита по делу Даронч была агрессивной и продуманной. Когда Тед оказался в Сиэтле после освобождения под залог, мы сознательно не стали выходить на него напрямую – из-за пристального внимания прессы. Стоило ему показаться на улице, как камеры уже были наготове. Мы не могли позволить себе превратить расследование в публичное шоу. К тому же капитан Макки к этому времени уже сделал официальное заявление, что Банди не является подозреваемым в делах «Теда» из округа Кинг.

Встреча с Тедом

Столь быстрое опровержение интереса оперативной группы к Теду, сделанное полицией Сиэтла в октябре 1975 года, стало наглядным примером публичной дезинформации. На то были веские причины. Капитан Ник Макки не хотел раскрывать прессе имя подозреваемого, пока тот не будет официально признан главным. С его точки зрения, Банди нельзя было считать таковым, пока оперативная группа не утвердит это решение. Мы же, в свою очередь, не собирались спешить и рисковать всем расследованием ради громкого заявления. Поэтому Банди оставался Тедом № 7, пока мы не свяжем все концы.

Кроме того, если бы Макки назвал его публично, Тед стал бы осторожнее. А нам был нужен Банди самоуверенный, а не настороженный, потому что именно самоуверенность толкает убийцу на ошибки – и только ошибки могли привести нас к доказательствам.

Как показала практика, дезинформация – лучший способ выманить серийного убийцу. Такие люди следят за каждой публикацией о себе. Если бы мы открыто выразили подозрения, внимание СМИ сосредоточилось бы на нас, и нам пришлось бы постоянно подкармливать журналистов, раскрывая все больше деталей – в том числе перед самим Тедом.

Позже я понял, что именно наша сдержанность в первые недели после его опознания в Солт-Лейк-Сити стала основой своеобразного доверия между нами и Банди. Доверия, которое продержалось вплоть до его казни во Флориде. В отличие от агрессивных подходов детектива Бена Форбса в Юте и настойчивости Майка Фишера в Колорадо, вызывавших у Банди лишь оборонительную реакцию, мы действовали спокойно. Он ненавидел тех, кто, по его мнению, «травил» его, и потому не дал им полного признания. Тем не менее он сознался Фишеру и Вейлу Линдваллу в убийствах Кэрин Кэмпбелл и Джули Каннингем, а детективу Деннису Коучу – в восьми убийствах в Юте.

С нами отношения складывались иначе. Мы не спешили, понимая, что после Юты и Колорадо настанет наш черед. У нас было больше данных, чем у коллег из других штатов, и именно наше расследование связывало все эпизоды в единую картину.

К середине ноября 1975 года мы были уверены: мы нашли своего человека.

Но одно дело – быть уверенным, и совсем другое – доказать вину в суде и убедить скептическую прессу. В газетах и по телевидению Теда Банди представляли как обаятельного, подающего надежды студента-юриста, знакомого республиканских политиков Вашингтона. Каждый раз, когда очередной друг или сосед уверял журналистов, что не верит в его виновность, у меня внутри все сжималось. Если бы только они знали то, что знали мы…

И все же настал момент, когда нужно было действовать. Я позвонил адвокату Банди, Джону О'Коннеллу. Мы должны были встретиться. Я объяснил, что нам нужно лишь исключить Теда из списка подозреваемых, чтобы положить конец медийному давлению и дать ему возможность сосредоточиться на деле в Юте. Формальность, не больше. Это выглядело убедительно – и для него, и для прессы.

О'Коннелл был учтив и осторожен. Я сказал, что хочу получить от Теда объяснение, где он находился в дни исчезновения наших жертв. Адвокат, не желая отказываться прямо, попросил прислать письмо с конкретными датами – тогда, возможно, Тед даст «обоснованный ответ». Я понял, что это просто способ выиграть время, но согласился. К тому моменту у нас уже было достаточно улик, чтобы не раскрывать все сразу.

Месяц спустя ответа не последовало. Я снова позвонил.

– Вы получили мое письмо?

– Да, – ответил он.

– У Теда есть алиби хотя бы на одну из этих дат?

– Тед не может.

Ответ был странным.

– Не может – в каком смысле? Он ничего не сделал или не может дать ответ ни по одной из дат?

– Он просто