Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

первый фрагмент. Как-то раз я случайно услышала, как он спорит с Аргосом по телефону, и поняла, что отношения между ними стали напряженными. Потом у отца случился инсульт; я всегда считала, что он был вызван унижением из-за этой статьи. Инсульт обернулся афазией – при том, что отец всегда умел подобрать правильное слово и точно знал его происхождение! – на всю оставшуюся недолгую жизнь, и я так и не узнала причину их ссоры с Аргосом. В какой-то момент казалось, что отец пошел на поправку, и он отправился со мной на ту конференцию – и умер от сердечного приступа.

Когда он умер, Аргос прислал цветы и соболезнования. К тому времени споры вокруг Свадебной вазы утихли. Внимание прессы переключилось на более громкие дела: «Кратер Ефрония» в музее Метрополитен, «Мраморы Элгина» и другие. Да, конечно, приглашение Аргоса разбередило старые раны, но мысль, что я приехала сюда, чтобы отомстить Аргосу за своего отца, еще более нелепа, чем предположение, что я могла убить его, чтобы разрушить надежды Аники.

Но кто-то же его убил.

Я останавливаюсь на тропинке над виллой Аргоса. Лавиринтос, лабиринт. Мне кажется, что я мысленно пробираюсь по какому-то лабиринту. Отсюда видно плоскую крышу библиотеки, где мы с Аникой любили смотреть на звезды. Я помню, как показывала ей созвездия, которые хорошо знала по маминым рисункам на потолке. Здесь, на этом острове в Эгейском море, звезды казались ближе, словно боги и богини, в честь которых они были названы, могли вдруг очутиться рядом с нами. В эти моменты мне чудилось, что и мама где-то близко. Помню, как рассказывала Анике о своей матери и думала, что она меня поняла, потому что сама боролась с посттравматическим нервным расстройством. Но потом она предала меня: сначала увела Йена, а затем использовала мои откровения в этой своей книжке. Спускаясь по тропинке, я вижу две статуи по сторонам лестницы, ведущей к причалу. Эрида, богиня раздора, поднимает к солнцу золотое яблоко, искушая нас бороться за удачу и славу, а Немезида выставляет свой золотой кинжал, чтобы наказать тех, кто совершает преступления для достижения этих целей. Тропа, ведущая к вилле, проходит между этими статуями. Какая же узкая тропинка, думаю я, спускаясь по ней.

Когда я выхожу на террасу, Оливия и Аника прерывают беседу, подтверждая мое подозрение, что остаток пути они говорили обо мне. Вскоре к нам присоединяются Йен и Элени.

– Вы все можете подождать здесь, а я схожу в библиотеку и вызову полицию, – предлагает экономка.

– Ни черта подобного! Мне самой нужно сделать несколько звонков. – Оливия шагает за Элени на виллу, и мы все следуем ее примеру.

– Держу пари, она хочет позвонить своему агенту, – шепчет мне Аника, – и пожаловаться на то, как ее здесь приняли.

У меня невольно вырывается смешок, и я запоздало прикрываю рот рукой, ужаснувшись и тому, что могу смеяться, только что увидев труп Аргоса, и тому, что Аника еще может меня чем-то насмешить. По глазам Аники я вижу, что она вспоминает, как мы, стоя под дверью в библиотеку Аргоса – святая святых, как мы ее называли, – трусили перед еженедельными собеседованиями и уговаривали одна другую пойти первой.

Аргос вообще внушал нам страх. Даже сейчас, только что своими глазами увидев его безжизненное тело, я не могу поверить, что он не ждет нас за дверью. Когда Элени открывает ее и мы оказываемся в библиотеке, мне кажется, что Аргос здесь повсюду. Его книжные шкафы от пола до потолка заставлены книгами на всех языках, которыми он владел: древнегреческом и новогреческом, русском, английском, итальянском, немецком, французском – и первыми изданиями с автографами мастеров двадцатого века, которых он знал лично. Он мерещится мне среди бюстов греческих философов – Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора, – стоящих за широкими южными окнами. Пожалуй, больше всего он сохранился в большом архитектурном проекте виллы, висящем в рамке на стене напротив рабочего стола. Как-то раз я спросила отца, пробовал ли Аргос когда-нибудь сам писать, и тот ответил, что Лавиринтос и есть его творение. Когда я сидела перед Аргосом за столом, его взгляд иногда скользил поверх моего плеча, и я понимала, что он смотрит на этот чертеж. Теперь мне страшно взглянуть на ту сторону длинного стола: я боюсь, что Аргос все еще сидит там, за своим алтарем, как некий священнослужитель…

Но на этом иллюзия его присутствия заканчивается. Письменный стол помнился мне как огромное первозданное пространство из полированного тикового дерева, украшенное изысканными произведениями искусства: мраморный фавн, бронзовый нож для вскрытия писем с надписью «НЕМЕЗИДА» на лезвии, чаша пятого века, наполненная ракушками и морским стеклом… Теперь на столе царит хаос: фавн опрокинут на бок, чаша разбита на кусочки, пузырек с черными чернилами разлит по шелковистому дереву, повсюду разбросаны бумаги. Библиотека гораздо больше напоминает место убийства, чем живописная сцена в храме.

– Вчера вечером все было так же? – спрашивает Йен, глядя на разгромленный стол.

– Я… я не проверяла, – запинаясь, произносит Элени. – Я приехала только вчера утром и была занята подготовкой… Господин Александр не любил, чтобы в его личных бумагах кто-то рылся.

– Теперь-то в них действительно основательно порылись. – Оливия, обойдя Йена, осматривает стол. – Это телефон? – Она указывает на груду пластика и проводов, лежащую на полу за столом. Когда-то здесь стоял старинный стационарный телефон. Похоже, кто-то разбил его молотком.

– Где радио? – спрашивает Йен.

Элени указывает на шкафчик за столом. Я вспоминаю приемопередатчик, который, потрескивая, передавал шифрованные сообщения на греческом, турецком, русском, итальянском и французском языках. Аргос говорил, что может следить за продвижением своих судов по Средиземному и Адриатическому морям и даже через Атлантику. Если судно отставало от графика, он лично связывался по рации с капитаном, требовал объяснить причины задержки и ускорить ход.

Йен приседает перед пультом приемника, щелкает переключателем и крутит регулятор, но радио молчит. Йен снимает переднюю панель, и становится ясно, в чем дело: провода внутри перерезаны. Я чувствую, что у меня подкашиваются ноги, как будто их тоже подрезали. Аника, видимо, ощущает то же самое: она опускается на офисный стул, и лицо ее становится белым, как у мраморного фавна.

– Это единственное радио? – напряженно спрашивает Йен. У меня мелькает мысль, что он выглядел спокойнее, когда осматривал тело Аргоса.

– Да, – говорит Элени. – Раньше на кухне было еще одно, но вчера я заметила, что его нет.

– И ты не подумала сообщить об этом или проверить, работает ли эта штука, прежде чем отпустить лодку? – Оливия почти визжит.

– Не надо кричать на Элени, – вступается Аника. – Разве